До четырнадцатого я не спала по-человечески недели две. Думала, передумывала, снова думала. Дима видел, что со мной что-то, но я сказала — отчёт квартальный, не лезь. Он не лез.
Маме я сказала в воскресенье, что не пойду.
— Ты сама как решишь, — повторила она. — Я с ней встречусь у себя дома, в час дня. Если передумаешь — приезжай.
Я кивнула. И в понедельник утром поехала к Алине одна, на два часа раньше мамы. Договорились через почту накануне вечером. Я ей написала: «Это Нина, дочь Игоря Сергеевича. Я могу подъехать в одиннадцать, в кафе у вокзала. Тридцать минут максимум». Она ответила через четыре минуты: «Да. Буду».
Кафе было пустое. В углу мужик пил пиво, у окна сидела женщина с книжкой. Я заказала чай и села так, чтобы видеть вход.
Алина вошла в одиннадцать ноль две. Я узнала её сразу — не по лицу, а по тому, как она остановилась в дверях и оглядела зал. Папа так делал. Заходил и сначала смотрел, потом шёл.
Она подошла. Среднего роста, темноволосая, без косметики. Куртка лёгкая, джинсы. В руках папка.
— Нина?
— Да. Садитесь.
Она села. Посмотрела на меня. Я на неё.
Что-то от папы в ней было — лоб, скулы. Но глаза мамины, наверное, её мамины. Не наши.
— Спасибо, что приехали, — сказала она. — Я не ждала.
— Я тоже не ждала, что поеду.
Помолчали.
— Алина, я хочу сказать сразу. Я не буду с вами родниться. Я не буду писать, звонить, поздравлять с праздниками. Я приехала, потому что мама собирается с вами сегодня встретиться, а я хочу понимать, кого она к себе пускает. Извините за прямоту.
Она кивнула. Не обиделась, как я думала.
— Я понимаю. Я ждала, что вы вообще не приедете.
— Расскажите про себя. Коротко.
Она рассказала. Тридцать два года, работает медсестрой в поликлинике в Подольске. Не замужем, детей нет. Жила с мамой, мама умерла в прошлом году от рака. Отчим ушёл, когда Алине было четырнадцать, с тех пор она его не видела. Узнала про папу из письма, которое мама оставила в коробке с документами — оно лежало в конверте с надписью «Открыть после моей смерти».
— Я месяца три не открывала, — сказала она. — Боялась.
— Зачем вы маму мою искали?
— Я не маму вашу искала. Я отца искала. А нашла, что его уже пятнадцать лет нет. И тогда мне стало важно — хотя бы посмотреть на тех, кто его знал. У меня никого нет, Нина. Мать умерла, бабушки умерли, отец — оказался не отец. Я не за наследством пришла. У меня вон, — она открыла папку, достала листок, — отказ нотариальный заготовлен. От всех претензий. Подпишу при вашей маме, отдам.
Я взяла листок. Прочитала. Реально отказ, по форме. С местом для подписи.
Я смотрела на неё и не знала, верить или нет.
Она не плакала. Не давила на жалость. Говорила спокойно, как будто на приёме у врача рассказывает анамнез.
— Алина, а если мама с вами не захочет потом общаться? Один раз встретится, и всё?
— Это её право. Я согласна на любой вариант. Я приехала, чтобы один раз посмотреть и спросить две вещи.
— Какие?
— Какой он был. И есть ли у него фотография молодого — лет тридцати-сорока. У меня нет.
Я молчала.
У меня в телефоне их штук тридцать. Я их полгода назад оцифровала, когда мама старый альбом разбирала. Папа в армии, папа с мамой на свадьбе, папа со мной маленькой.
— Я подумаю, — сказала я.
Она кивнула.
Мы просидели ещё минут двадцать. Я задала вопросов десять — про её мать, про санаторий, про то, как они с папой познакомились. Она отвечала, что знала. Знала мало. Мать рассказала только в письме, и там было три абзаца.
В двенадцать я встала.
— Алина, езжайте к маме. К часу. Адрес знаете?
— Знаю.
— Подпишите при ней отказ. И если она захочет с вами говорить дальше — говорите. Не захочет — не настаивайте. У неё характер такой — если решит, не передумает.
— Хорошо.
Я расплатилась за свой чай. Её чай она оплатила сама.
У выхода она обернулась.
— Нина. Спасибо.
— За что?
— Что приехали. Я понимаю, что вам это не нужно было.
Я вышла на улицу. Был жаркий день, у вокзала пахло выхлопом и пирожками. Я постояла минуту и пошла к метро.
К маме я не поехала. Поехала на работу, как и сказала. Отсидела до шести, выдала книги, приняла книги. Никому ничего не сказала.
Вечером мама позвонила.
— Нин. Она ушла. Всё нормально. Отказ подписала, я при ней зарегистрировала.
— Понятно.
— Ты с ней встречалась утром? Она сказала.
— Да. Извини, что не предупредила.
— Не извиняйся. Правильно сделала. Я бы тебе посоветовала, если бы ты спросила.
Помолчали.
— Мам, она просила фотографию папы. Молодого.
— Я ей дала. Три штуки. Сканы скинула на флешку, она с собой принесла.
— А.
— Нин. Она нормальная. Я в людях разбираюсь, ты знаешь. Не аферистка. Просто человек, у которого никого нет.
— Я знаю.
— Будешь с ней общаться?
— Нет. Один раз — было. Хватит.
— Я с ней поговорю иногда. По телефону. Чаю позову раз в полгода. Не возражаешь?
— Не возражаю, мам. Твоё дело.
Положили трубки.
Я не родная Алине сестра, и сестрой её называть не буду. Но я благодарна, что съездила. Если бы не съездила — гадала бы ещё лет десять, кто она, чего ей надо.
А оказалось — просто человек хотел увидеть тех, кто помнит её отца. И всё.
Иногда правильный ответ — встретиться один раз. Не для родства. Для того, чтобы поставить точку.