«Бесплатное ожидание две минуты», — кричит телефон. Я со всех ног бегу по снегу, льду и втоптанным в сугробы шинам. Обязательно нужно запнуться, выронить картхолдер и варежки, а ещё терпеть стук фотоаппарата по солнечному сплетению. Мама бы сказала, что я опять летаю в облаках, а реальность — женщина суровая, она не терпит тех, кто находится не здесь.
Открываю дверь белого «Рено», спрашиваю водителя, могу ли сесть впереди, слышу положительный ответ. Пристегиваю ремень и наконец выдыхаю: ехать час, я должна успеть. Телефон снова вступает со мной в диалог: «Со счёта списано 1600 рублей». Дорого. Чёрт с ним.
Филинская бухта
Уже сегодня наступит Новый год. Старый я провожала, стоя в Филинской бухте где-то в Калининградской области. Не буду писать пошлости: «ветер пробирался сквозь шубу и заставлял содрогаться от холода, а я смотрела на море и была счастлива». Действительно была, но дело не в этом. Дело в том, что ощущение внемирья вновь проникло мне под кожу. Дюны готовы поглотить моё тело, Балтийское море хотело, чтобы я в нём утонула. Час назад я вышла из автобуса на остановке с прозаичным названием «Пустошь». Эта пустошь — лучшее описание и раны внутри, и того, что я требую от мира. Уезжать снова и снова. В места, где тебя нет и где ты невозможна. Где, может быть, я существую перманентно, в параллель с реальностью. Где тебя никто не знает и не замечает, где ты сама по себе. Где тебя может найти только водитель белого «Рено», чтобы сказать: «Девушка, вам сегодня дважды повезло».
— А какая причина?
— Во-первых, я никогда не ездил в Калининград. Во-вторых, такси от Филинской бухты обычно ждут по два, а то и три часа. «Пустошь» нам зачем здесь? А к вам я приехал за пять минут, — ответил водитель.
— Почему вы сегодня здесь? — спросила я.
— Хрен его знает, — пожал плечами седой и грузный мужчина. Он внимательно следил за дорогой и обеими руками держал руль. Приложение такси говорило, что его зовут Владимир. Он явно знал, почему оказался здесь, просто это не входило в мои дела. У меня в душе царил меланхоличный праздник Нового года, а у него… не знаю, может, дачу продаёт. Может, с женой поссорился и поехал проветриться к морю. А может, где-то бродит вторая такая же Лиза, которая вызвала такси к чёрту на куличики. Вот бы встретиться с ней, подружиться…
«С собой сначала познакомься», — одёргиваю мысленно себя. Кто вообще планирует что-то такое же дурацкое перед самим праздником? Обойти всю Куршскую косу, посмотреть Зеленоградск и Светлогорск, сбежать в Филинскую бухту, а после этого махнуть в независимый книжный магазин в самом центре Калининграда. Бахтин завещал нам хронотопы, но я выбилась из всех и сломала сюжетный ход. Может, ещё чего наворотила. Вот человека заставила делить со мной целый час в замкнутом пространстве. Наверное, я не лучший собеседник сегодня. Да и вообще всегда.
— А вам нравится быть таксистом? — боже, Лиза, задай ещё что-нибудь столь же глупое.
— Да, нравится. Я всю жизнь трудился медбратом в Томске, устал. А здесь всё просто — сидишь, баранку крутить, включаешь музыку, которую клиент попросит. Вам, кстати, что-то включить?
— Нет, спасибо. Можем в тишине поехать, — отвечаю я. Однако вижу за окном развалины старых домов, и сдержать следующий дурацкий вопрос у меня не получается:
— Скажите, а вы не знаете, что это за здания? Почему их не сносят и не восстанавливают?
Водитель помолчал пару минут, словно собирая мысли, и произнёс:
— Это старые немецкие дома, которые не привлекают интерес властей. Точнее, так: интересуют, но лишь как товар. Постепенно их восстанавливают и продают за огромные деньги. А вообще-то там жили люди, воспитывали детей. Но кого это сейчас волнует.
Память места
Память места — она существует или её нет? Мой дом в Индустриальном районе Перми помнит, как я собирала червяков в бутылёк из-под боярышника. Помнит, как приходила с разбитыми коленками, а папа крепко держал меня, пока мама обрабатывала их зелёнкой. Помнит, как к нам в квартиру запрыгивал огромный кузнечик. Мы тогда сидели с мамой на кухне: я — на столе, она — на табуретке. А папа в гостиной вылавливал зелёного гостя в коробок. Убивать никого нельзя было, даже насекомых. Однажды брат принес мне синичку в руке. Он держал её так крепко, и мне казалось, что хрупкая шейка птицы не выдержит сжатия мужских пальцев, как не выдерживало моё тело. Но синичка оказалась выносливее меня. Я погладила её кончиком пальца по пушистой головушке, и брат разжал пальцы. Маленькое крылатое существо поспешно улетело в далекие дали.
Когда я находилась на Рыбачьем полуострове, под моими ногами шуршали пустые гильзы. Отголосок войны витал по мысам и пытался напомнить туристам о прошедших событиях. Со мной в группе была пожилая женщина, которая преодолела перевал и ухабистые дороги тундры не ради живописных фотографий. Она стояла рядом с Вайдагубским маяком и выглядела совсем крошечной. Её худые плечи укрывала теплая крутка, а шапка приглаживала пушистые белые волосы. Она была здесь ради чего-то иного. Она искала себя, историю своей семьи, погружалась в воспоминания и дотрагивалась до них рукой. Говорят, чтобы ощутить присутствие Бога, не обязательно идти в церковь, ведь Бог везде. Чтобы помнить о событиях своей жизни, посещение мест прошлого также не всегда требуется. Но когда я стою перед домом на Братьев Игнатовых, я помню всё гораздо ярче, я дышу глубже, я нахожу вещественное подтверждение своего детства.
Эта женщина… мне не спится спокойно, когда я в очередной раз вспоминаю её глаза. Глаза глубоко старой души, ищущей и не находящей. Разочарованной, потерянной, готовой к смерти. Одинокой и честной в своей поездке на мыс, где когда-то, в сорок первом году столкнулись австрийские горцы и советские моряки и пехотинцы. Обледенелые сопки, всполохи северного сияния, заснеженные хребты скал… Кто-то чесался от тифа, кто-то получал обморожения. На человека одна плитка шоколада. И вода из замёрзшего озера, в котором плавают части тел и трупы животных. Она знает, что здесь было, она чувствует отвращение, злость и боль. Здесь — ярче всего.
Калининградская область — уникальное место со своей историей. На главной площади города справа расположено советское здание, слева — немецкое, спереди — православная церковь, а сзади — торговый центр времён двухтысячных. Это идеальное место, чтобы окончательно потерять себя.
Оставшееся время мы ехали молча. Я стащила шапку с головы, достала фотоаппарат и начала снимать закат в боковое зеркало. Семантика зеркала говорит нам о том, что отражение — это не реальность. Везде, абсолютно везде, есть эстетическая дистанция. Я рядом с вами, я в тексте, но это не я. Автор мертв. Клянусь, душа моя тоже мертва. Так вот, зеркало. В нём отражается поразительной красоты закат, соединяющий в себе винно-гренадиновый цвет прошлого, сконцентрированного в ровном круге солнца, и мутно-оранжевый, разлившийся по небу опрокинутым стаканом с краской. В этом переходе — конец дня и начало ночи; конец двадцать четвертого года и начало двадцать пятого. В этом переходе — безвыходность времени и невозможность остановится и замедлиться, осознать себя в настоящем. Нет никакого сейчас, есть только прошлое. Каждая секунда будущего становится крупицей песка и падает вниз по Хроносу. Эвклид смеётся, его геометрическая фигура оказалась не бесконечной, Бродский плачет и отвергает схождение на конус. Русский язык говорит, что нет такого выражения, это неправильно. Ну и пускай. Пускай всё, что я напишу или почувствую, станет ошибкой.
— Вам здесь будет удобно? — водитель вырывает меня из раздумий. Я осматриваюсь вокруг, не совсем осознавая, где нахожусь, но автоматически отвечаю:
— Да, конечно. Спасибо и с наступающим вас.
— Поставите мне пять звёздочек в приложении? — это единственное, о чём беспокоится мой Владимир.
— Обязательно, — отвечаю я и вываливаюсь на улицу Калининграда. Время — без пяти восемь вечера. У меня есть ровно четыре часа до боя курантов и час до закрытия магазина. Почему сегодня все названия говорят со мной?
Катарсис: книжный, в котором ты находишь, а тебе желают — потерять
Карты показывают, что «Катарсис» находится за углом здания, рядом с которым меня высадили. Прохожу несколько метров, поворачиваю налево, осматриваю здание. Да, вот, неприметное название из стёршихся букв висит чуть выше моей головы. Толкаю дверь и оказываюсь в огромном двухэтажном пространстве литературы. Сюда-то мне и нужно.
Сначала мне кажется, что я здесь одна, но вскоре понимаю, что за прилавком сидит девушка, слева мужчина перебирает пластинки, а на втором этаже две девушки устроили фотосессию. Я остановилась у самого большого стеллажа в центре зала. Книги были расставлены в хаотичном порядке, не было никаких указателей на имеющуюся здесь литературу. Общая логика места ясна — энтропия, точка бифуркации, после которой ты либо умираешь, либо поднимаешься на уровень выше. Нравственное очищение придёт в тот момент, когда ты все книги в своей голове расставишь по своим местам, когда страдание превратится в цветы любви и созидания. Это невозможно. Сегодня я в начале — в беспрецедентном хаосе.
— Вам нужна помощь? — произнес мужчина, перебирающий пластинки. Я же приняла его за покупателя.
— Нет, спасибо, — ответила я, смущенно улыбнувшись ему. — Я прогуляюсь, посмотрю, и нужная книга сама меня найдёт.
— Может, вы хотите, чтобы я включил музыку? У нас замечательный проигрыватель, оставшийся от моего отца. И выбор пластинок неплохой. Вечер вторника, несколько часов до новогоднего чуда, хочется чего-то необычного, не так ли? — Иногда мне кажется, что я магнит для странных людей, мужчин, ситуаций. Или, может, ничего странного в этом предложении нет? Добротный читатель наверняка подумает, что в жизни так не бывает, с тобой не знакомятся все вокруг. Что вам сказать… Это литература, не жизнь.
Мы вместе подходим к полке с пластинками. Выбор здесь и правда большой: от самого непопулярного в России альбома Pink Floyd с завываниями электронных собак до петербургской свадьбы Башлачёва в исполнении Васильева. Когда-то в детстве мой дядя Денис прививал мне хороший вкус в музыке: у него был огромный шкаф пластинок, старый проигрыватель и знания обо всех этих группах. Я своими руками держала рентгеновские снимки, на которых была записана музыка, училась ставить иглу и разбираться в жанрах. Потом мне подарили электрогитару, я начала играть на барабанах, мы собрали рок-группу в школе и распались после первого выступления. Это всё стало неважно сейчас, но дядя подарил мне свободу и возможность дышать через музыку. И он стал единственным членом семьи, чьи похороны я пропустила.
Мы остановились на Leave in Silence от ребят из Базилдона. «Мы достигли абсолютных пределов всего, и ничто не убережёт нас от падения в бездну. Мы познали и осознали истинную суть когда-то пережитых иллюзий».
Я всё ещё нахожусь на значительном расстоянии от осознания чего-либо.
Моя сюжетная линия скрыта за горизонтом.
Вообще-то очень хочется танцевать, но я сдерживаю в себе этот порыв. Подхожу к полкам и прогуливаюсь взглядом по корешкам книг: Достоевский (наш отец), Набоков (чёрт бы его побрал), Аствацатуров (спасибо за всё), Лимонов (гойда!). Много неизвестных, потрепанных книг, какой-то нон-фикшн не первой свежести, детективы из девяностых и всякие Марии и Марины в стиле Донцовой.
На полке стоит один маленький белый корешок. Его не заметишь, если не присядешь на корточки. Я присела. Увидела. Нашла. На болезненно-желтой обложке была изображена скомканная карта и написано всего пять слов в составе двух сочетаний: «Алексей Иванов» и «Географ глобус пропил».
Когда-то в далёком детстве мы с мамой и папой совершили восхождение на Усьвинские столбы. С той поры я покорила много гор, но путь на огромный каменный массив на правом берегу Усьвы так и остался самым тяжёлым и страшным. Казалось бы, Урал — старые, пологие холмы, бегай — не хочу. Но это иллюзия: край кажется простым и лёгким, на самом же деле он неприступный для непосвящённых. Натянутые верёвки жгли детские руки, оставляя красные полосы, но взбираться нужно было быстро, чтобы не мешать другим людям. Я тысячу раз подумала, как было бы хорошо остаться дома в окружении игрушек и мультиков, открыть «Щелкунчика» и в сотый раз перечитать сказку. Но нет, мои родители выбрали природу. Бурная река с высоты птичьего полёта казалась ручейком, дух перехватывало от громадных столбов, очень хотелось прыгнуть в их объятия, и я, семилетняя, точно знала, что они меня поймают, не уронят. Мама тогда напомнила, что летать люди не умеют.
Немного позже, в средней школе, нам показывали фильм Велединского. Мы в целом мало что понимали, лишь копировали с взрослых гордость за наш край. А книгу осилили на внеклассных чтениях. С тех пор больше ничего о ней не слышала, она пропала из координат моей вселенной. И появилась лишь сейчас. Я знаю, что неспроста.
— А, вы взяли Иванова. Что ж, выбор хороший, правда, не из наших краёв, — сказал мужчина с пластинками. — Я читал его ещё, когда он публиковал свои рассказы в журнале «Уральский следопыт». Плешивые годы моей молодости. Я, как и Служкин, в постсоветском пространстве долго себя искал. И случайно нашёл.
Мужчина замер, его взгляд устремился вверх, к самым удалённым полкам стеллажей, до которых, казалось, никто и никогда не дотянется.
— В чём? — спрашиваю я. Он ещё некоторое время сохраняет молчание, а затем, как будто вспоминая о моём присутствии, отвечает:
— Здесь. В «Катарсисе».
— Так это ваш магазин? — я вновь подтвердила сегодня свой статус не самого сообразительного человека, не догадавшись о такой очевидной детали с самого начала. Кто ещё мог бы так по-хозяйски перебирать пластинки.
— Да, мой! — гордо сказал мужчина. И мне показалось, что в этом действительно можно найти смысл жизни. — А ты в чём нашла себя?
Резкий переход на «ты» сбил меня с толку, но заострять внимание на таких мелочах крайне неразумно, когда дело касается поиска смысла жизни. Если это, конечно, он.
— Ничего, — отвечаю мужчине, отворачиваясь и пряча взгляд. Это не тот разговор, который я ожидала перед наступлением нового года.
— Ты знаешь, Служкин ещё говорил, что отрава бродяжничества у нас в крови. Раз ты здесь в этот день и час, значит, тебе явно не сидится дома. Посмотри: магазин пуст, а тебя дорога привела сюда. Ты не обретёшь покой, пока ищешь дом. Тебя так и будет тревожить вечное влечение путешествий, — сказал мужчина. — И это правильно. Ты наверняка знаешь одну великую книгу. Или даже две — они обе об одном. Слышишь далёкий зов, выходишь из дома в полном одиночестве, тебя встречает лес. На пути поджидают монстры, ты бьёшься, бьёшься, бьёшься с ними. Какой итог у этого всегда?
— Ты побеждаешь, — отвечаю я.
— Это правда. Но ты уже не будешь тем, кто начинал этот путь.
— В мире существует множество сказок, каждая из которых раскрывает истину в собственном свете. Однако любой канон в нашей реальности сталкивается с углами, которые ни Пропп, ни Кэмпбелл не могли предсказать. Например, мне не нужен принц, я предпочитаю жизнь с драконом. Принц всегда опаздывает, пока он стремится спасти меня, я уже сама справлюсь со всеми трудностями. Параллельно с драконом проведу разговор, начну дружить, а там, глядишь, и влюблюсь. Дракон значительно интереснее любых принцев.
— Ты выберешь дракона, потому что он живёт у тебя в позвоночнике, – мужчина загадочно подмигнул. — Позволь ему расправить крылья и опустить свою голову на твои ключицы. Глядишь, и дом обретёшь в себе. Пускай в новом году тебя ждут ещё большие чудеса, чем произошли сегодня.
Мы стояли в молчании в самой западной точке страны, в холодном декабре, в приглушённом свете книжного магазина. Говорят, вокзал — это точка перехода, но книжный магазин словно платяной шкаф. Он глотает тебя и дарит тысячу дорог, миллион путей, сотни сюжетов твоей жизни. В моей руке лежит томик, который напоминает о доме. Доме, в котором осталась мама, что каждый день зовёт тебя обратно. Но ты ещё не прошла свой путь, ты не сразилась с монстрами. Самое забавное, что никакие страшные люди мне не угрожают. Бояться стоит только себя. Я — свой самый главный монстр. В порыве неразрешимых чувств и внутренней сумятицы бегу к кассе, чтобы наконец оплатить роман, который станет маленьким светом маяка. Он будет незаметно лежать в рюкзаке и каждодневно напоминать: есть ещё место на этой планете, где меня ждут.
Приложила банковскую карту к терминалу, схватила книгу и уже готова была толкнуть дверь книжного, чтобы выскочить в зимнюю сказку калининградских улиц, как мужчина крикнул мне вдогонку:
— Не забывай, что умение терять — это одна из самых важных вещей в нашей жизни. Потеряй себя. С наступающим.
Я оборачиваюсь, ощущая, как нарастает реализм, и, тем не менее, толкаю дверь.
Часто задаваемые вопросы
Что такое книжный «Катарсис» в Калининграде?
Книжный 'Катарсис' - это независимый книжный магазин в центре Калининграда, предлагающий уникальный выбор литературы, которая затрагивает глубокие темы поисков себя и личных трансформаций. Магазин становится местом встречи для любителей литературы, желающих погрузиться в атмосферу размышлений и внутреннего мироощущения.
Какова атмосферa в 'Катарсисе' в канун Нового года?
В канун Нового года атмосфера в 'Катарсисе' пропитана меланхолией и ожиданием. Посетители погружаются в размышления о потерях и поисках, что создает особое чувство единения и понимания среди людей, стремящихся найти внутренний покой.
Какие книги можно найти в 'Катарсисе'?
В 'Катарсисе' представлены книги, исследующие темы саморазмышлений, внутреннего конфликта и поиска смысла жизни. От класики до современных авторов, здесь можно найти литературу, способную вдохновить и заставить думать.
Как 'Катарсис' помогает в личных поисках и трансформациях?
'Катарсис' помогает своим посетителям через провокационные тексты и совместные обсуждения литературы. Данная среда способствует глубоким размышлениям о жизни и месте каждого человека в этом мире, давая возможность каждому открыть что-то новое в себе.
Почему стоит посетить 'Катарсис' в канун Нового года?
Посещение 'Катарсиса' в канун Нового года – это уникальная возможность встретиться с людьми, думающими о смысле жизни. Это пространство позволяет не только познакомиться с интересными книгами, но и обменяться мыслями с другими искателями, находя единомышленников для личных открытий.
Какова атмосфера в 'Катарсисе' в канун Нового года?