Женька с грохотом захлопнула ящик старого картотечного шкафа, и в нос ударила вековая пыль. Мы сидели в архиве отдела, куда нас, отправил Колобок, что бы, как выразился Демьяныч «ума поднабрались» . Пахло прелью, мышами и временем.
— Миш, — Женька чихнула и протерла глаза, натянув, на ладонь, рукав свитера, — а почему у нас вообще нет ведьмачьих книг?
Вопрос повис в спертом воздухе. Я отложил ветхую подшивку консисторских указов и хмыкнул.
— В смысле, гримуаров? — уточнил я, стряхивая с рукава чешуйки старого клея.
— Ну да. Смотрел же «Вий»? Там семинарист философские книги листает, а потом ведьму несет. Где эти книги? Я всё пересмотрела — только жития святых да ведомости. Ни одного заговора. Только доносы на тех, кто заговоры читал. Почему мы знаем, что магия была, исключительно по доносам?
Я усмехнулся. Что-то в этом было — работать в архиве отдела, который веками собирал компромат на еретиков, а не саму ересь.
— Понимаешь, Жень, тут дело в психологии, — я подошел к окну, за которым моросил серый дождь. — Факт остается фактом: книги эти на Руси водились. Не сказки, не догадки. Прямые данные источников. Вот, глянь.
Я кинул ей тяжелый том. Столбцовый список XVII века, где аккуратным полууставом был записан указ: изъять у крестьянина некоего «Тетрати гадательные, сиречь волховник».
— Видишь? — ткнул я пальцем в строчку. — Были книги. «Волховник», «Рафли», «Аристотелевы врата». Названия-то какие! Но где они? Нет их.
— Почему? — Женька аж привстала.
— Потому что рефлекс, Жень. Тотальное уничтожение. Ты вот спрашиваешь, почему нет инквизиции, и книг нет? А на Западе инквизиция была — и книги есть. Это парадокс.
Я достал распечатку статьи. Там была фотография средневекового гримуара в кожаном переплете с металлическими застежками.
— Смотри. Германия, «Молот ведьм». Его написали доминиканцы. Высшее духовенство. Чтобы ловить ведьм, их нужно было изучать. Демонология стала наукой. Инквизиторы коллекционировали дьявольские фолианты, систематизировали их. Они охотились на ведьм, но к «знанию» относились как к оружию. Изучать нечистую силу было можно, нужно и даже престижно.
— А у нас?
— А у нас всё было иначе, — я обвел рукой стеллажи. — Смотри, сколько тут судебных дел о «порче». Крестьяне резали друг друга за «заломы» в поле, баб жгли за шептания над молоком. Но это был народный, низовой ужас. Организованной инквизиции с трибуналами, дыбой по регламенту и следственными экспериментами на Руси не случилось. У нас боялись не столько ведьмы, сколько самого текста.
Я взял другой документ — ветхий, обгоревший по краям.
— Вот резолюция одного архиерея. Нашли у дьячка рукопись. «Сжечь не читая», — написано размашисто. Вдумайся, Жень: «не читая». Зачем вникать в текст, если сам факт его хранения уже карается каторгой? Это как с вирусом. Западный инквизитор надевал перчатки и шел в лабораторию — препарировать. Наш сжигал заразу вместе с домом.
— Жестоко, — прошептала Женька.
— Жестоко, но ещё и символично. Я тебе больше скажу: иногда эту литературу жгли прямо на спине осужденного. Назидание. Чтобы выжечь грех не только из книг, но и из плоти грешника. Представляешь? Свиток привязывали к телу, и пока чернила корчились в огне, лопалась кожа…
Я замолчал, потому что в архиве вдруг стало очень тихо. Только где-то гудели трубы отопления.
— Понимаешь, к чему я веду? — тихо спросил я. — Книг нет, Жень. Не потому что магии не было. А потому что страх перед знанием был сильнее интереса к нему. У нас не было юридической казуистики «Молота ведьм», у нас был рефлекс: сжечь, сослать, забыть.
Женька подошла к последнему, еще не разобранному шкафу. Дверца была забита ржавым гвоздем.
— А вдруг? — упрямо сказал она, хватаясь за монтировку. — Вдруг там, в глубине, лежит книга, которую просто не успели сжечь? Вдруг инквизитор поленился читать, а сжигать побрезговал?
Она дернула гвоздь. Старое дерево жалобно скрипнуло, явив черный провал. Оттуда пахнуло не пылью, а странным, терпким запахом сухих трав и воска. Никакой магии, просто застоявшийся воздух шестнадцатого века. Или семнадцатого.
— Даже если найдешь, — сказал я, чувствуя, как сердце начинает стучать быстрее, — помни: наши предки выжигали это знание каленым железом. Итог печален. Мы остались без целого пласта культуры.
В свете фонарика, который держала Женька, на дне ящика тускло блеснула застежка. Не серебряная — оловянная, грубая. Тетрадь. Всего лишь тетрадь.
— Вот видишь, — выдохнул Женька. — Миша… А ты говоришь — доносы.
Она потянулась за тетрадью и я поймал себя на мысли, что в этот момент думаю не о научном прорыве, а о том странном дьячке из документа, которому жгли спину. Стоит ли знание той цены, которую за него платили веками? И почему мы, потомки, так стремимся прочитать то, что наши предки так старательно пытались уничтожить?
— Всёго лишь травник. — вздохнула она, аккуратно перелистывая пожелтевшие листы.