По мотивам сказки Ганса Христиана Андерсена
В одном большом городе, который известен как Лос-Анджелес, а в народе — город ангелов, где ангелы давно улетели, а остались только продюсеры, агенты и бармены, которые мечтают стать сценаристами, жил-был парень. Звали его Дастин. Не Дональд, не Джастин, а Дастин — имя, которое забывают сразу после того, как услышали. И он сам был таким забываемым. Невзрачным. Серым. Гадким утёнком в мире, где все считают себя лебедями.
Дастину было двадцать семь. Он носил растянутые свитера, которые помнили ещё студенческие годы, джинсы с дыркой на колене (не модной, выщербленной, а самой настоящей, от старости, когда ткань истончается и рвётся там, где ткань должна быть толще всего) и кеды, которые скрипели при каждом шаге, будто жаловались на жизнь. Скрип был противный, металлический, такой, от которого хочется закрыть уши, но Дастин привык. Он вообще привык к тому, что мир — сплошной раздражающий фактор. И он сам часть этого мира.
Он был сценаристом. То есть человеком, который пишет истории, но никто не хочет их читать. Потому что в Голливуде правят бал не истории, а связи. А связей у Дастина не было. Вообще. Ноль. Даже доставщик пиццы знал больше нужных людей, чем он.
Его комната находилась в полуподвале, где пахло сыростью, жареной картошкой из забегаловки через дорогу и чужими мечтами, которые застряли в вентиляции. Мечты были липкими, как старая клейкая лента, и пахли отчаянием. Каждое утро Дастин просыпался с этим запахом и думал: «Сегодня всё изменится». Но ничего не менялось. Картошка пахла так же. Вентиляция гудела. Мечты застревали.
На стенах его комнаты висели постеры фильмов, которые он пересматривал сотни раз: «Криминальное чтиво», «Бешеные псы», «Большой Лебовски». Тарантино и братья Коэн были его богами. Но боги, как известно, не слышат молитвы простых смертных. Особенно если эти смертные пишут сценарии в полуподвале за пятьсот долларов в месяц и питаются лапшой быстрого приготовления, которую варят в единственной кастрюле, доставшейся от предыдущего жильца. Кастрюля была с отбитой эмалью, и лапша иногда пригорала. Дастин считал, что это придаёт ей вкус.
Он работал в кофейне. Не в той, где варят латте с рисунком на пенке, а в придорожной закусочной «У Джо», где кофе пахнет резиной (никто не знал, почему, но все привыкли), а посетители пахнут отчаянием и дешевым одеколоном, который они купили на заправке по акции «два по цене одного». Дастин разливал напитки, убирал столики, слушал жалобы дальнобойщиков и мечтал о том дне, когда кто-нибудь, наконец, купит его сценарий.
«У Джо» было местом, где время застыло. На стенах висели календари 1987 года, фотографии автомобилей, которые уже не выпускают, и пожелтевшие газетные вырезки с заголовками «Элвис жив!». Джо, хозяин закусочной, был толстым лысым мужчиной с вечно сальными руками и добрыми глазами, которые видели слишком много, чтобы удивляться. Он не задавал лишних вопросов, не давал советов, не лез в душу. Он просто давал работу тем, кому больше никто не давал. И платил наличными, без налогов, без вопросов.
— Ты когда-нибудь допишешь свою историю? — спросил Джо однажды, протирая стойку грязной тряпкой.
— Допишу, — сказал Дастин, собирая грязные чашки. — На той неделе.
— Ты так говоришь уже полгода.
— Полгода — это не срок. Тарантино писал «Криминальное чтиво» три года.
— Тарантино — Тарантино. А ты — ты. Иди, четвёртый столик заказал яичницу.
Четвёртый столик всегда заказывал яичницу. Всегда. Один и тот же человек, которого звали Боб. Был дальнобойщиком с сорокалетним стажем, носил ковбойскую шляпу и никогда не снимал тёмные очки. Даже ночью. Говорил, что «свет режет глаза». Дастин подозревал, что Боб просто не высыпался, но не лез.
Боб съедал яичницу, пил кофе, оставлял на чай доллар и уходил. Никогда не улыбался, никогда не жаловался, никогда не говорил спасибо. Но он был постоянным клиентом, а постоянные клиенты в закусочной «У Джо» ценились выше золота. Потому что золото можно продать, а клиента нет.
Дастин вздыхал и шёл на кухню. Яичница шипела на сковороде, брызгала маслом, пахла жареным. Он ненавидел этот запах. Но ненависть — это тоже чувство. А чувства — это материал для сценариев. Так он себя утешал.
Иногда по ночам, когда закусочная закрывалась и город затихал, Дастин сидел в своей комнате и писал. Писал о людях, которые мечтают, о тех, кто теряет, о тех, кто находит. Писал о своей жизни. Писал о том, что чувствует. И не показывал никому. Потому что боялся. А боялся он того, что его истории никому не нужны.
Так проходили дни. Недели. Месяцы. Год.
Однажды, в очередной серый вторник, когда дождь лил так, будто кто-то наверху решил утопить город, а вместе с ним и все мечты, которые в нём жили, Дастин сидел в своей комнате и смотрел в стену. На стене висел листок с правилами успеха, которые он выписал с форума сценаристов лет пять назад. Бумага пожелтела, чернила выцвели, но буквы ещё можно было прочитать.
Правила были простыми:
- Писать каждый день. Даже если не хочется. Даже если кажется, что всё дерьмо. Даже если кошка (которой у него не было) скинула ноутбук со стола.
- Не сдаваться. Никогда. Даже когда все говорят, что у тебя ничего не получится. Даже когда сам в это веришь.
- Знакомиться с нужными людьми. Ходить на вечеринки, тусовки, кинопоказы. Просто быть рядом. И когда-нибудь кто-нибудь заметит.
- Продать душу дьяволу (шутка). Но в каждой шутке есть только доля шутки.
Дастин следовал первым трём пунктам. Писал каждый день — по странице, по две, по десять. Не сдавался даже когда его сценарий вернули с формулировкой «читайте Диккенса». Пытался знакомиться с нужными людьми — ходил на кинопоказы, стоял в очереди за автографами, подходил к продюсерам с фразой «у меня есть идея». На него смотрели как на пустое место. Или как на больного.
Четвёртый пункт он считал шуткой. Зря.
Потому что в тот самый дождливый вторник, когда дождь хлестал по крыше с такой силой, что казалось, будто кто-то сверху решил протестировать новый вид оружия, а Дастин уже допил вторую кружку растворимого кофе и доедал третью пачку лапши быстрого приготовления, в дверь постучали.
Три раза.
Коротко, требовательно, как стучится тот, кто не привык ждать. Или тот, кто знает, что его услышат.
— Открыто, — сказал Дастин, не поднимая головы. Он думал, что это Джо принёс забытый кошелёк или сосед снизу пожалуется на текущую трубу.
Дверь открылась. На пороге стояла девушка. Не такая, как все. Высокая, худая, с короткой стрижкой и пронзительными глазами, которые, казалось, видели его насквозь — все его страхи, сомнения, надежды, которые он прятал даже от себя. Глаза были зелёными, как бутылки «Хайнекен» после вечеринки, и такими же пустыми. Или не пустыми — глубокими. Она была одета в чёрное пальто, которое, наверное, стоило больше, чем вся его комната вместе с содержимым. Под пальто угадывался вечерний наряд. Или пижама. Непонятно.
— Вы Дастин? — спросила она.
— Допустим, — сказал Дастин, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. — А вы?
— Я та, кто может изменить вашу жизнь, — сказала девушка, не заходя. — Если вы, конечно, готовы её менять.
— А что, есть варианты?
— Всегда есть варианты, — сказала девушка. — Вопрос в том, какой вы выберете.
— Я выбираю тот, который не требует выходить из дома, — сказал Дастин, потому что чувствовал себя неуютно.
Девушка улыбнулась. Улыбка была кривой, как дорога в горах, и такой же непредсказуемой.
— Это ваш день, — сказала она. — От дома никуда не денется.
Она вошла. Не спросила разрешения. Просто перешагнула порог и оказалась внутри. Сразу же поморщилась от запаха жареной картошки.
— У вас здесь... своеобразно, — сказала она.
— У меня здесь творческий беспорядок, — сказал Дастин, вставая и пытаясь придать себе более-менее приличный вид.
— Бардак есть бардак, — сказала девушка, садясь на единственный стул, который не был завален бумагами. — Но пахнет здесь не беспорядком, а отчаянием. Отчаяние — это худший из ароматов. Он въедается в кожу, в одежду, в мысли. От него трудно избавиться.
— Я привык, — сказал Дастин.
— Привычка — это тоже вид отчаяния, — сказала девушка. — Когда человек привыкает к плохому, он перестаёт замечать хорошее.
Она посмотрела на постеры на стенах.
— Тарантино, — сказала она. — Коэны. Хороший вкус.
— Спасибо, — сказал Дастин.
— Я не хвалю. Я констатирую факт. Хороший вкус — это первый шаг к успеху. Второй — умение писать. Третий — нужные связи.
— А четвёртый?
— Четвёртый — удача, — сказала девушка. — Но удачу можно купить. Или продать.
Она достала из кармана флешку, бросила на стол. Флешка была маленькой, серебристой, с гравировкой в виде лебедя.
— Что это? — спросил Дастин.
— Ваш сценарий, — сказала девушка.
— У меня нет сценария на флешке. У меня есть сценарий на ноутбуке. И он никуда не скопирован.
— Этот сценарий вы написали пять лет назад, — сказала девушка. — Тогда он назывался «Последний ковбой». Вы переписывали его четырнадцать раз. Никто его не купил. Никто не прочитал. Никто не заметил.
— Откуда вы знаете? — Дастин побледнел.
— Я ваша поклонница, — сказала девушка. — Я прочитала всё, что вы написали. Даже черновики. Даже те, которые вы удалили.
— Это невозможно.
— В Голливуде возможно всё, — сказала девушка. — Даже то, что кажется невозможным. Особенно то, что кажется невозможным.
Она встала, подошла к окну, посмотрела на улицу. Дождь продолжал лить. Кто-то бежал под козырек подъезда, прячась от воды.
— Хороший город, — сказала она. — Но жестокий. Он съедает мечты. Переваривает их. Выплёвывает в виде успеха. Или в виде ничего.
— Зачем вы здесь? — спросил Дастин. — Что вам нужно?
— Мне нужна история, — сказала девушка. — Ваша история.
— Моя история никому не нужна.
— Это вам так кажется, — сказала девушка. — Но я вижу иначе. Я вижу в вас то, чего не видят другие.
— И что же?
— Лебедя, — сказала девушка. — Который застрял в теле гадкого утёнка.
Она повернулась к нему лицом. В её глазах горел огонь. Не тот, что сжигает, а тот, что греет.
— Я помогу вам выбраться, — сказала она. — Если вы мне поможете.
— Чем?
— Вы напишете сценарий. Я сниму фильм. Мы оба станем знаменитыми.
— Звучит как реклама мыла, — сказал Дастин. — Или как ловушка для лохов.
— Это Голливуд, милый, — сказала девушка, и в её улыбке появилась горечь. — Здесь всё звучит как реклама мыла. Вопрос в том, кто в этой рекламе снимается. И кто за неё платит.
Она направилась к двери.
— Завтра в это же время я приду за ответом, — сказала она. — Подумайте.
— А как вас зовут? — крикнул Дастин, когда она уже выходила.
— Лена, — сказала девушка, не оборачиваясь. — Меня зовут Лена.
Дверь закрылась. Шаги затихли. Дастин остался один. Он сидел, смотрел на флешку и чувствовал, как сердце колотится где-то в горле. Город за окном шумел. Дождь лил. Мечты застревали в вентиляции.
— Кто это был? — спросил он задумчиво.
Дастин вставил флешку в ноутбук. На экране высветился единственный файл: «СЦЕНАРИЙ. НЕ УДАЛЯТЬ».
Открыл. Прочитал первую страницу. Вторую. Третью. Это был его текст. Слово в слово. Сценарий, который он писал пять лет. Который переписывал четырнадцать раз. Который никому не показывал. Даже Джо. Даже коту, которого у него не было.
«Как? — подумал он. — Откуда?».
Ответа не было. Только дождь за окном. И тишина. Парень закрыл ноутбук, лёг на диван, уставился в потолок.
— Это судьба, — сказал он сам себе.
— Или безумие, — ответил голос внутри.
— Какая разница?
— Судьбу можно изменить. Безумие нет.
Дастин решил, что это судьба. Или ему просто хотелось в это верить. А вера — это единственное, что оставалось у гадких утят, которые мечтали стать лебедями.
Флешка, которая изменила всё
Дастин не спал всю ночь. Он сидел на диване, сжимая в руках флешку, и смотрел в стену. На стене, как назло, висел тот самый пожелтевший листок с правилами успеха. Пункт четвёртый — «Продать душу дьяволу (шутка)» — теперь казался ему не шуткой, а пророчеством.
— Я сошёл с ума, — сказал он сам себе.
— Не раньше, чем начал разговаривать с самим собой, — ответил голос из прошлого.
— Я всегда разговаривал.
— Тогда ты сошёл с ума давно. Просто не замечал.
Дастин вздохнул. Он встал, подошёл к окну, выглянул на улицу. Дождь кончился. Асфальт блестел, как кожа новорождённого. Фонари ещё горели, но в их свете уже чувствовалось утро, усталое, серое, калифорнийское.
Он вспомнил девушку. Лену. Её зелёные глаза, её уверенность, её слова: «Я вижу в вас лебедя». Он не знал, верить ли ей. Но он знал, что хочет верить. Хочет, как ребёнок в сказку. Как утёнок, который смотрит на лебедей и думает: «Почему я не такой?».
— Ладно, — сказал он. — Будь, что будет.
Он включил ноутбук, открыл сценарий, начал читать сначала.
Это было странное чувство — видеть свои слова, которые кто-то нашёл, скопировал, принёс. Слова были знакомыми, как отражение в зеркале, но в то же время чужими, как будто их написал не он, а кто-то другой, кто жил внутри него и ждал своего часа.
«Последний ковбой» — так назывался сценарий. История о старом каскадёре, который доживает свои дни в трейлере, мечтает о большом финале и встречает девушку, которая дарит ему надежду. Дастин писал его, когда сам чувствовал себя старым каскадёром. Ему было двадцать два. Он только приехал в Лос-Анджелес, полный надежд, и сразу получил пятьдесят отказов. «Интересно, но не наш формат». «Перспективно, но мы ищем другое». «Вы талантливы, но у нас кризис». Кризис в Голливуде был всегда. Это было единственное, что не менялось.
Он перечитал последнюю страницу. Финальная сцена: каскадёр исполняет трюк, о котором мечтал всю жизнь. Прыжок с моста в реку. Он летит, и в полёте ему кажется, что он лебедь. На самом деле он просто падает. Но он улыбается. Потому что он сделал это.
Дастин закрыл ноутбук.
— Это глупо, — сказал он. — Никто не улыбается в полёте.
— А ты пробовал? — спросил голос.
— Нет.
— Тогда не суди.
Он усмехнулся. Голос внутри него становился всё настойчивее. Или он сам становился всё более разговорчивым.
Ровно в десять утра в дверь постучали. Три раза. Коротко, требовательно. Дастин открыл. На пороге стояла Лена. Вчерашнее пальто сменилось на кожаную куртку, джинсы и кеды. Она выглядела как обычная девушка с соседней улицы.
— Выглядите ужасно, — сказала она.
— Я не спал.
— Это заметно.
— Я думал.
— О чём?
— О вас. О флешке. О сценарии. О том, как вы его нашли.
Лена зашла, села на тот же стул, что и вчера.
— Это не важно, — сказала она.
— Для меня важно.
— Для вас важно другое. Вы согласны?
— На что?
— На сделку.
Дастин помолчал. Он смотрел на неё, на её зелёные глаза, на её руки, которые лежали на коленях, спокойные, уверенные.
— Кто вы? — спросил он.
— Я уже говорила.
— Вы сказали имя. Но не сказали, кто вы.
Лена вздохнула, достала из кармана визитку, протянула ему.
«Лена Винтерс. Продюсер. Независимое кино».
— Вы продюсер?
— Я учусь на продюсера, — сказала Лена. — Но это не важно. Важно то, что у меня есть связи. И вера в ваш талант.
— Вера?
— Вера — это то, что остаётся, когда всё остальное потеряно, — сказала Лена. — У меня нет денег. Почти нет. Но у меня есть вера. И этого достаточно, чтобы начать.
— Начать что?
— Снимать кино. Ваше кино.
Дастин сел на диван, обхватил голову руками.
— Это безумие, — сказал он.
— Это Голливуд, — сказала Лена. — Здесь безумие — единственная норма.
Они замолчали. За окном залаяла собака. Кто-то крикнул: «Тихо ты, Чарли!». Дастин улыбнулся. Чарли лаял каждое утро. Это было единственное, что не менялось в его жизни. Кроме отказов.
— Что вы предлагаете? — спросил он.
— Я предлагаю контракт, — сказала Лена, доставая из сумки пачку бумаг. — Стандартный голливудский контракт. Вы передаёте мне права на сценарий. Я ищу инвесторов. Мы снимаем фильм. Делим прибыль.
— А если прибыли не будет?
— Тогда мы оба останемся у разбитого корыта, — сказала Лена. — Но у вас будет имя. У меня опыт. Это тоже прибыль.
Дастин взял контракт. Прочитал первую страницу. Потом вторую. Потом третью. Мелкий шрифт. Огромная сумма комиссионных. Срок на пять лет. Возможность перепродажи прав третьим лицам без его согласия.
— Это кабала, — сказал он.
— Это индустрия, — сказала Лена. — Хотите снимать фильмы — подписывайте. Хотите и дальше разливать кофе дальнобойщикам — не подписывайте.
— А третий вариант?
— Третьего не дано, — сказала Лена. — В Голливуде всегда два варианта. Или ты с нами, или ты против нас. Или ты лебедь, или ты утка.
— А кто вы?
— Я та, кто выбирает, — сказала Лена.
Она протянула ручку.
— Подписывайте, Дастин. Не бойтесь. Я не кусаюсь.
— А обманываете?
— Все обманывают, — сказала Лена. — Вопрос в том, насколько сильно.
Дастин взял ручку, подписал. Впервые за долгое время его рука не дрожала. Лена забрала контракт, убрала в сумку, встала.
— Добро пожаловать в Голливуд, — сказала она. — Здесь вас будут ненавидеть, боготворить, забывать, снова открывать. Но вы уже не будете прежним.
— А каким я буду?
— Лебедем, — сказала Лена. — Который помнит, каково быть утёнком.
Она ушла, оставив после себя запах дорогого парфюма и странного предчувствия. Дастин сидел, смотрел на дверь и думал: «А что, если она права? Что, если я действительно лебедь?».
Кот, которого у него не было, мявкнул бы, если бы был. Но кота не было. Только пустота и надежда. А надежда — это хуже, чем кофе, который не остывает. Она греет, пока не обожжёт. Но иногда обжигает так, что хочется кричать. Или лететь. Или писать.
Дастин выбрал писать. Он открыл ноутбук, посмотрел на пустой экран и начал печатать.
«Сценарий. Вторая версия. Название — «Лебединая песня».
Он писал до вечера. Не ел, не пил, не отвлекался. Слова лились рекой. Грязной, мутной, но живой. Он чувствовал, как внутри него что-то просыпается. Что-то, что спало годами. А когда стемнело, он закрыл ноутбук и улыбнулся.
— Неплохо, — сказал он.
Голос внутри промолчал. Впервые за долгое время им нечего было сказать.
Голливуд, который пахнет дерь...м
Лена сдержала слово. Через месяц сценарий Дастина купила небольшая студия. Ещё через месяц нашли режиссёра. Ещё через два месяца актёров. Дастина пригласили на съёмочную площадку.
Он ехал туда на автобусе, сжимая в руке флешку с черновиками, и смотрел в окно. Мимо проплывали пальмы, рекламные щиты с улыбающимися людьми и бесконечные пробки. Лос-Анджелес был городом, где все куда-то спешили. Только Дастин никуда не спешил. Он просто ехал.
Площадка находилась в заброшенном складе, который превратили в павильон. Снаружи он выглядел как свалка — облупившаяся краска, ржавые ворота, выбитые стёкла. Но внутри оказался целый мир. Декорации, камеры, софиты, провода, люди. Люди бегали с рациями, кричали, спорили, смеялись, ругались. Пахло деревом, краской, чужим потом и ещё чем-то, что Дастин не мог определить. Может быть, успехом. Может быть, безумием.
— Вы автор? — спросил кто-то из толпы, молодой парень с клипбордом и бегающими глазами.
— Да, — сказал Дастин, чувствуя себя лишним.
— Идите туда, — парень показал в сторону трейлера. — Вас ждут.
Трейлер был старым, потрёпанным, с облупившейся краской и табличкой «Режиссёр». Дастин постучал.
— Войдите, — раздался голос изнутри.
Он зашёл. Внутри было душно. На диване сидел мужчина лет пятидесяти, с лицом, которое, казалось, видело всё: и успех, и провал, и то, что между ними. Его звали Бен. Он прославился в девяностых, снял пару культовых фильмов, а потом скатился в категорию Б. Теперь он снимал «авторское кино», которое никто не смотрел, но все хвалили. Говорили, что он «потерял форму». Говорили, что он «выдохся». Говорили, что ему «пора на покой». Но Бен не уходил. Он сидел в трейлере, пил кофе из термоса и ждал.
— Садитесь, — сказал Бен, не глядя на Дастина.
Дастин сел на краешек стула. Бен рассматривал сценарий — тот самый, который Дастин писал пять лет. На полях было много пометок. Красных. Бен их не стеснялся.
— Сценарий хороший, — сказал Бен. — Но мы его перепишем.
— Зачем? — спросил Дастин.
— Потому что в жизни всё не так, как в тексте, — сказал Бен, делая ещё одну пометку. — Акцент нужен здесь, а здесь пауза. А это слово никто не выговорит. Актриса сказала, что оно режет язык.
— Это слово — главное.
— Тогда наймите диктора, — сказал Бен. — Я снимаю кино для людей, а не для филологов.
Дастин хотел возразить, но не смог. Он вспомнил слова Лены: «Здесь вас будут ненавидеть, боготворить, забывать, снова открывать». Первая стадия — ненависть.
— Хорошо, — сказал он. — Переписывайте.
Бен удивлённо поднял бровь.
— Вы не будете спорить?
— Я буду писать, — сказал Дастин. — Спорить — это не моя работа.
— Ваша работа — слушаться, — сказал Бен. — Это главное, что нужно понять в Голливуде. Здесь никто не хочет слышать правду. Все хотят, чтобы было удобно.
Он протянул Дастину новый вариант сценария. Тот был переписан от руки, с кучей вставок и зачёркиваний.
— К понедельнику жду, — сказал Бен.
Дастин взял бумаги, вышел из трейлера. В коридоре его ждала Лена. Она стояла у стены, курила сигарету и смотрела в потолок.
— Как прошло? — спросила она.
— Он хочет переписать сценарий.
— Это нормально, — сказала Лена. — Режиссёры всегда хотят переписывать. Это их способ почувствовать себя важными.
— А что делать?
— Ничего, — сказала Лена. — Пусть переписывают. Ваше имя будет в титрах. Это главное.
— А смысл?
— Смысл в том, что вы больше не работаете в кофейне, — сказала Лена. — Вы сценарист. А сценаристы не спорят. Они пишут. И переписывают. И снова пишут.
Дастин задумался. Он вдруг почувствовал себя не лебедем, а всё тем же гадким утёнком. Только теперь его клюют не сверстники, а режиссёры.
— Я хочу домой, — сказал он.
— Домой? — Лена усмехнулась. — Голливуд — это ваш дом. Привыкайте.
Она ушла. Дастин остался стоять в коридоре, слушая, как за дверью режиссёр кричит ассистенту: «Это говно, а не сценарий! Переписываем всё!». Дастин почувствовал, как по щеке течёт слеза. Он вытер её рукавом и пошёл вон.
Снаружи было темно. Площадка освещалась софитами. В небе горели звёзды. Такие же далёкие, как его мечты.
— Ты справишься, — сказал он себе.
— Конечно, справишься, — ответил кто-то сзади.
Он обернулся. Никого.
— Глюки, — сказал он.
— Или вдохновение, — ответил голос.
Дастин решил не спорить. Устал.
Вернувшись в свою комнату, Дастин сел за стол и начал переписывать сценарий. Не потому, что хотел. Потому что надо. Потому что контракт. Потому что Лена сказала.
Он переписывал всю ночь. Убрал все сложные слова. Заменил «река» на «вода», «прыжок» на «падение», «лебедь» на «птица». Текст стал плоским, как асфальт после катка. Дастин ненавидел его. Но он знал: так надо.
Утром он отправил новый вариант Бену. Через час пришёл ответ: «Хорошо. Но можно ещё упростить?».
Дастин упростил. Убрал «птицу». Оставил «оно». Бен написал: «Отлично. Теперь добавим экшена». Дастин добавил экшена. Машины, погони, взрывы. Сценарий превратился в боевик. Про старого каскадёра, который прыгает с моста.
«Гениально, — написал Бен. — Теперь уберите каскадёра. Сделайте героем девушку».
Дастин убрал каскадёра. Сделал героем девушку.
«Ещё лучше, — написал Бен. — Теперь пусть она будет не девушкой, а роботом».
Дастин вздохнул. Сделал робота.
«Прекрасно, — написал Бен. — Теперь снимите робота. Пусть она будет пришельцем».
Дастин посмотрел в потолок. Потолок был старым, с трещинами, как его сценарий.
«Да, — написал он. — Пришелец».
Бен написал: «Снимите пришельца. Пусть фильм будет про любовь».
Дастин закрыл ноутбук.
— Я не могу, — сказал он вслух.
— Можешь, — ответил голос.
— Я забыл, о чём хотел сказать.
— Ты хотел сказать о том, что каждый может стать лебедем. Даже если чувствует себя уткой.
— А теперь?
— Теперь ты хочешь просто дописать и забыть.
— Это не то.
— Это Голливуд, — сказал голос. — Здесь никогда не то.
Дастин открыл ноутбук. Написал Бену: «Сценарий готов». Бен ответил: «Спасибо. Мы перешлём его спонсорам».
— Это что-то с чем-то, — сказал Дастин пустоте.
Пустота не ответила. Она только смотрела, как он сворачивает ноутбук и ложится на диван. Даже не раздеваясь. Снилось ему поле. Большое, зелёное, с озером посередине. По озеру плавали лебеди. Белые, чистые, красивые. Они не обращали на него внимания.
Он подошёл к воде, посмотрел на своё отражение. Из воды на него смотрел не лебедь. Гадкий утёнок. Таким же и остался.
— Я не хочу быть лебедем, — сказал он.
— А кем ты хочешь быть? — спросил кто-то.
— Сценаристом.
— Сценаристы не снимаются в кино, — сказал голос.
— Я и не хочу сниматься. Я хочу писать.
— Тогда пиши.
Дастин проснулся. Было утро. За окном пели птицы. Настоящие. Не лебеди. Он сел за стол, открыл ноутбук, начал писать новый сценарий. Не для Бена. Для себя. Про утёнка, который хотел стать лебедем. Про Голливуд, который пахнет дерьмом. Про надежду, которая сгорает быстрее, чем спичка.
Писал до вечера. Не ел, не пил, не отвлекался. А когда стемнело, закрыл ноутбук и улыбнулся.
— Это лучшее, что я написал, — сказал он.
Голос внутри промолчал.
Премьера
Фильм сняли. Он назывался «Лебединая песня». Ирония судьбы — Дастин не писал эту песню. Её написал Бен. И режиссёр. И продюсеры. И ещё целая команда людей, которые никогда не держали в руках не только сценарий, но и перо. Они просто перекладывали слова, как камни. Тяжело, неуклюже, без души.
Премьера состоялась в китайском театре Граумана. Там, где на бетонных плитах оставили отпечатки лап все звёзды — от Джуди Гарленд до Арнольда Шварценеггера. Дастин пришёл в единственном приличном костюме, который купил на распродаже в секонд-хенде. Костюм был ему великоват, брюки болтались, а пиджак топорщился на плечах. Он выглядел так, будто надел одежду старшего брата. Но у него не было старшего брата. Была только мечта.
— Выглядите как миллион, — сказала Лена, встречая его у входа. Она была в длинном чёрном платье, с идеальным макияжем и с улыбкой, которая не доходила до глаз.
— А чувствую как один цент, — сказал Дастин.
— Это нормально, — сказала Лена. — Перед премьерой все нервничают.
— Даже лебеди?
— Лебеди особенно, — сказала Лена. — Они боятся, что их спутают с утками.
Зал был полупустым. Приглашённые звёзды не пришли. Кто-то заболел, кто-то был занят, кто-то просто не захотел. Критики сидели в задних рядах и что-то строчили в блокнотах. Их лица были сосредоточенными, даже суровыми. Они искали недостатки. И находили. Дастин знал это ещё до того, как свет погас.
Они сели в углу, на неудобные стулья, которые скрипели при каждом движении. Дастин сжался в комок и ждал. Он не знал, чего ждал. Может быть, чуда. Может быть, провала. Может быть, просто конца.
Фильм шёл два часа. В нём было всё: машины, погони, взрывы. И девушка-робот-пришелец, которая искала любовь. И старый каскадёр, который учил её летать. И финальный прыжок с моста, где они оба падали в реку и превращались в лебедей.
Дастин смотрел и не узнавал свой текст. Слова были чужими, как будто кто-то вырезал их из его души и вставил резиновые протезы.
Когда зажёгся свет, раздались редкие хлопки. Кто-то крикнул: «Браво!». Кто-то — «Скукотища!». Дастин не знал, кому верить. Он просто сидел и смотрел на экран, где уже бежали титры. Его имя было там. Маленькими буквами, в самом низу, рядом с благодарностями.
«Сценарий: Бен Фостер (при участии Дастина Морроу и др.)».
— Что значит «при участии»? — спросил он у Лены.
— Это значит, что они не крали, — сказала Лена. — Они просто помогали.
— Они переписали всё.
— Они добавили штрихи, — сказала Лена. — Это называется коллаборация.
— Это называется воровство.
— Это называется Голливуд, — сказала Лена. — Привыкайте.
Она встала, поправила платье.
— Пойдём, — сказала она. — Надо поговорить с журналистами.
— Я не хочу.
— Ты должен. Это часть работы.
Она взяла его за руку и повела к выходу. Дастин шёл, как на эшафот. Ноги не слушались, сердце колотилось где-то в горле. Журналисты окружили их, как мухи падаль. Защёлкали камеры, зажужжали диктофоны.
— Мистер Морроу, — крикнул парень с микрофоном. — В чём идея фильма?
— В том, что все мы гадкие утята, — сказал Дастин. — Пока не превратимся в лебедей.
— А что такое лебедь?
— Не знаю, — честно сказал Дастин. — Может быть, умение оставаться собой, даже когда все вокруг говорят, что ты не такой.
— А вы остались собой?
Дастин посмотрел на свои руки. Они дрожали.
— Нет, — сказал он. — Я превратился в утку. Но я учусь.
Журналист записал, ушёл.
— Зачем вы это сказали? — спросила Лена.
— Потому что это правда, — сказал Дастин.
— Правда никому не нужна.
— Тогда зачем мы здесь?
Лена не ответила. Она смотрела на звёзды на тротуаре, которые светились, но не грели.
На следующий день вышла рецензия. Заголовок: «Лебединая песня: Симфония серости». Критик писал: «Фильм пытается быть глубоким, но тонет в собственных клише. Драма не удалась. Юмор плоский. Автор, видимо, никогда не был на дне, а только читал о нём в интернете. Рекомендуем воздержаться от просмотра».
Дастин прочитал, выключил ноутбук и долго смотрел в стену. Стена была старой, с трещинами, как его душа.
— Я не лебедь, — сказал он.
— Ты утёнок, — ответил голос. — Но это не страшно. Страшно — перестать верить.
— А я перестал.
— Нет, — сказал голос. — Ты просто устал.
Дастин лёг на диван и закрыл глаза. Ему снился сон, будто он плывёт по озеру, а вокруг лебеди. Белые, чистые, красивые. Они не обращают на него внимания. Он плывёт один.
— Эй, — кричит он. — Я тоже лебедь!
— Нет, — отвечают они. — Ты утёнок. Всегда им был. И всегда останешься.
— Но я написал сценарий. У меня была премьера. Меня показывали по телевизору.
— Это не делает тебя лебедем, — сказали они. — Это делает тебя знаменитым утёнком.
Он проснулся в слезах. Было утро. За окном пели птицы. Настоящие, не лебеди.
— Пора искать новую работу, — сказал он сам себе.
Через неделю Лена позвонила.
— Как дела? — спросила она.
— Нормально, — сказал Дастин. — Ищу работу.
— Я могу помочь.
— Чем?
— У меня есть знакомый режиссёр. Он ищет сценариста для сериала. Платить будут мало, но это опыт.
— Я не хочу опыта, — сказал Дастин. — Я хочу писать.
— Это одно и то же.
— Нет, — сказал Дастин. — Опыт — это когда ты делаешь, что тебе говорят. А писать — когда ты делаешь, что хочешь.
— В Голливуде так не бывает, — сказала Лена.
— Тогда, может, мне не место в Голливуде?
Лена помолчала.
— Приходи завтра в офис, — сказала она. — Поговорим.
— О чём?
— О нашем будущем.
Дастин положил трубку. За окном опять начинался дождь. Такой же, как в день их первой встречи.
— Голливуд, — сказал он. — Город ангелов, где ангелы давно улетели. — И все же пора искать новую работу.
Падение и взлёт
Дастин устроился официантом в ресторан при отеле «Беверли-Хиллз». Это было место, где пахло деньгами, лицемерием и чужими мечтами, которые приезжали сюда умирать. Посетители смотрели на него как на мебель. Иногда они щипали его за задницу. Иногда давали чаевые. Иногда не давали.
— Ты кто? — спросил его как-то толстый продюсер в розовых очках.
— Официант, — сказал Дастин.
— Нет, до этого, — сказал продюсер. — Кем ты был до того, как стать официантом?
— Сценаристом, — сказал Дастин.
— А, — сказал продюсер и потерял интерес.
Дастин разливал вино, убирал тарелки, слушал, как богатые люди обсуждают свои контракты, свои яхты, свои разводы. Иногда ему казалось, что он попал в чужой сон. Или в свой кошмар.
Он сменил комнату. Полуподвал на окраине сменился на комнату в общежитии для мигрантов, где пахло чесноком, жареным луком и чужой тоской. Соседями Дастина были мексиканцы, филиппинцы и один вьетнамец, который всё время молчал и играл на губной гармошке. По ночам, когда город затихал, вьетнамец играл грустные мелодии, и Дастину казалось, что он слышит в них свою жизнь.
Однажды, возвращаясь с работы в два часа ночи, он наткнулся на пьяного мужчину, который сидел на бордюре и плакал.
— Эй, — сказал Дастин. — Вы в порядке?
— Нет, — сказал мужчина. — Я потерял свой сценарий.
— Как?
— Я его выиграл в лотерею, — сказал мужчина. — А потом проиграл в карты.
— Сценарий нельзя выиграть в лотерею, — сказал Дастин.
— Всё можно выиграть в лотерею, — сказал мужчина. — Вопрос в том, какую цену вы готовы заплатить.
Он поднял голову. Дастин узнал его. Это был Фред. Тот самый продюсер, который когда-то сидел за его столиком. Только теперь он выглядел не как продюсер — старый, уставший, с красными глазами и мятым костюмом.
— Вы меня помните? — спросил Фред.
— Помню, — сказал Дастин. — Вы заказывали зелёный чай.
— И пожелание удачи, — сказал Фред. — Я всегда желаю удачи тем, кто в ней нуждается.
— Я нуждался.
— А теперь?
— Теперь я официант, — сказал Дастин. — Удача отвернулась.
Фред засмеялся. Смех был грустным, как мелодия вьетнамца.
— Удача не отворачивается, — сказал он. — Она просто ждёт, когда вы перестанете её ждать.
Он встал, пошатываясь.
— Пойдёмте, — сказал он. — Я угощу вас кофе.
— Сейчас два часа ночи, — сказал Дастин.
— В Голливуде никогда не поздно, — сказал Фред. — И никогда не рано.
Они зашли в круглосуточную забегаловку, где пахло жареным луком и дешёвым кофе. Заказали два эспрессо. Дастин смотрел на Фреда и чувствовал, что этот человек знает о нём больше, чем он сам.
— Я слышал, вы написали сценарий, — сказал Фред.
— Написал, — сказал Дастин. — Его переписали.
— Это нормально, — сказал Фред. — Все сценарии переписывают. Вопрос в том, кто платит.
— Мне не заплатили.
— Ах, — сказал Фред. — Это уже проблема.
Он отхлебнул кофе, поморщился.
— У вас есть что показать? — спросил он.
— Есть, — сказал Дастин. — Но это не тот сценарий.
— А какой?
— Про утёнка, который хотел стать лебедем.
Фред улыбнулся.
— Я люблю такие истории, — сказал он. — Покажите.
Дастин достал ноутбук. Фред читал три часа. Не отрываясь. Иногда он улыбался, иногда хмурился, иногда качал головой. Дастин сидел на стуле, сжимал кружку с остывшим кофе и ждал.
— Вы гений, — сказал Фред.
— Мне уже говорили, — сказал Дастин.
— И что вы ответили?
— Ничего. Я ушёл.
— Не уходите на этот раз, — сказал Фред. — Я куплю ваш сценарий. Без правок. Без режиссёров. Без критиков.
— А что будет?
— Фильм, — сказал Фред. — Который никто не будет смотреть. Но который запомнят те, кто его увидит.
— Это глупо, — сказал Дастин. — Денег нет.
— А вы верите в деньги? — спросил Фред.
— Я верю в истории.
— Тогда поехали.
— Куда?
— Снимать кино, — сказал Фред. — Которое никто не будет смотреть. Но которое запомнят те, кто его увидит.
Дастин улыбнулся.
— Я уже слышал это.
— И что вы ответили?
— Да.
Они снимали фильм три месяца. Бюджет был маленьким — денег хватило только на камеру, свет и одну актрису. Актриса была молодой, талантливой и очень нервной. Она всё время курила и говорила, что это её последняя роль.
— Если этот фильм провалится, я уйду из кино, — сказала она.
— Если этот фильм провалится, я уйду из жизни, — сказал Фред.
— А вы? — спросила актриса, глядя на Дастина.
— А я останусь, — сказал Дастин. — Потому что я утка.
— Утки не снимают кино, — сказала актриса.
— Эта снимает.
Они снимали в заброшенном складе, где когда-то была фабрика игрушек. Пахло деревом, краской и детством. Дастин вспоминал свои игрушки, которые сломал в детстве. И свои мечты, которые сломал в Голливуде.
— Почему вы не сдаётесь? — спросил Фред однажды, когда они пили кофе на крыльце.
— Потому что я утёнок, — сказал Дастин. — Утята не сдаются. Они просто плывут.
— А лебеди?
— Лебеди улетают, — сказал Дастин. — Они ищут тёплые края. А утки остаются. И гребут.
Фред засмеялся.
— Вы философ.
— Я сценарист, — сказал Дастин. — Это одно и то же.
Фильм назвали «Гадкий утёнок». Ирония судьбы — Дастин написал его о себе. О том, как он превращался из утки в лебедя. О том, как летал. О том, как падал.
Премьера состоялась в маленьком кинотеатре, где собирались любители независимого кино. Зал был почти полным. Зрители смеялись, плакали, аплодировали. Дастин сидел в углу, сжимая в руке блокнот, и не верил своим глазам.
— У нас получилось, — сказал Фред.
— У вас получилось, — сказал Дастин.
— У нас, — повторил Фред.
Они обнялись.
На следующий день вышла рецензия. Заголовок: «Гадкий утёнок: маленький фильм с большим сердцем». Критик писал: «Это история о том, как важно оставаться собой, даже когда весь мир говорит, что ты не такой. Дастин Морроу написал сценарий, который трогает до глубины души. Рекомендую к просмотру всем, кто когда-либо чувствовал себя не в своей тарелке».
Дастин прочитал три раза. Заплакал.
— Вот он, успех, — сказал он сам себе.
— Нет, — сказал голос. — Это счастье.
— Какая разница?
— Успех для других. Счастье для себя.
Дастин выключил ноутбук, лёг на диван и закрыл глаза. Ему снилось озеро. Большое, чистое, с белыми лебедями. Они плыли к нему, не боялись, не прятались.
— Ты наш, — сказали они.
— Я утёнок, — сказал Дастин.
— Ты лебедь, — сказали они. — Всегда им был. Просто не знал.
Он проснулся утром. За окном пели птицы. Настоящие. Не лебеди.
— Пора писать новую историю, — сказал он.
И начал печатать.
Эпилог. Гадкий утёнок, который остался собой
Прошло пять лет. Дастин не стал знаменитым. Он стал сценаристом. Не голливудским, не блокбастерным, а просто сценаристом. Он писал для независимых студий, иногда для театра, иногда для себя. Его фильмы не собирали кассу, но их смотрели те, кто в них верил. Те, кто знал, каково это — быть гадким утёнком в мире, где все считают себя лебедями.
Он больше не жил в полуподвале. Переехал в маленькую квартиру на окраине, где было два окна и вида на горы. По утрам он пил кофе, смотрел на горы и думал о том, что жизнь, оказывается, может быть спокойной. Не шумной, не яркой, не голливудской. А просто — тихой. Как озеро, по которому плавают лебеди.
Кот, которого у него не было, всё ещё не появился. Но Дастин иногда представлял, что он есть. Рыжий, толстый, с физиономией бандита в отставке. Он сидел бы на подоконнике и смотрел на Дастина с укором.
— Ты опять не выспался, — сказал бы кот.
— Я работал, — ответил бы Дастин.
— Ты всегда работаешь.
— Это моя жизнь.
— Жизнь — это не работа. Жизнь — это когда ты смотришь в окно и видишь не горы, а себя.
Дастин улыбался этим мыслям. И шёл на кухню варить кофе.
Однажды он встретил Лену. Она стояла на угле Голливуд-бульвара, курила сигарету и смотрела на звёзды на тротуаре. Звезда, под которой она стояла, принадлежала актрисе, которую никто не помнил.
— Привет, — сказал Дастин.
— Привет, — сказала Лена. — Ты жив?
— Жив.
— А я не очень, — сказала Лена. — Меня уволили. Шеф сказал, что я недостаточно жёсткая.
— А ты?
— А я ушла. Открываю свой бизнес. Буду продюсировать независимое кино.
— Это глупо, — сказал Дастин. — Денег нет.
— А ты веришь в деньги? — спросила Лена.
— Я верю в истории.
— Тогда поехали.
— Куда?
— Снимать кино, — сказала Лена. — Которое никто не будет смотреть. Но которое запомнят те, кто его увидит.
Дастин улыбнулся.
— Я уже слышал это.
— И что ты ответил?
— Да.
Они пожали руки. Лена затушила сигарету, посмотрела на небо.
— Знаешь, — сказала она. — Я иногда жалею, что не стала актрисой.
— Почему?
— Потому что актёры хотя бы получают роли. А продюсеры получают только головную боль.
— А сценаристы?
— Сценаристы получают всё, — сказала Лена. — И ничего. Одновременно.
Она засмеялась.
— Пойдём, — сказала она. — Надо работать.
Они сняли ещё три фильма. Маленьких, тихих, никому не известных. Про любовь, про смерть, про котов, которых нет. Их показывали на фестивалях, иногда давали призы, иногда нет. Дастин не расстраивался. Он знал: главное не награда, а то, что ты чувствуешь, когда пишешь последнюю строчку.
— Ты счастлив? — спросил его однажды Фред.
— Кажется, да, — сказал Дастин.
— Это главное.
Фред умер через год. Во сне. Тихо, незаметно, как и жил. На его похоронах было мало людей. Дастин сказал речь. Он говорил о том, что Фред был не просто продюсером, а человеком, который верил в истории. Даже когда истории не верили в него.
— Спи спокойно, — сказал Дастин. — Твои фильмы будут жить.
После похорон Лена подошла к нему.
— Что теперь? — спросила она.
— Теперь будем жить, — сказал Дастин.
— А снимать?
— И снимать.
Они обнялись. И пошли домой.
Кот, которого у него не было, мявкнул бы от счастья. Но кота не было. Только пустота и надежда. Которые, если верить историям, тоже могут превратиться в лебедей. Или в уток. Или просто остаться пустотой и надеждой.
Однажды Дастин получил письмо. Конверт был простым, бумажным, с маркой на уголке. Внутри лежала открытка. На открытке был нарисован лебедь.
«Здравствуйте, Дастин. Меня зовут Эмили. Мне четырнадцать лет. Я живу в Айове. Я посмотрела ваш фильм "Гадкий утёнок". Он про меня. Я тоже чувствую себя гадким утёнком. Все в школе говорят, что я странная. Но после вашего фильма я поняла: может быть, странность — это не плохо. Может быть, это просто другой способ быть собой. Спасибо вам. Эмили».
Дастин перечитал три раза.
— Вот он, успех, — сказал он сам себе.
— Нет, — сказал голос. — Это счастье.
— Какая разница?
— Успех для других. Счастье для себя.
Он убрал открытку в ящик стола, где лежали его первые сценарии. Пожелтевшие, мятые, переписанные сотни раз.
— Неплохо, — сказал он.
Голос внутри промолчал. Впервые за долгое время ему было нечего сказать. Потому что все слова уже были на бумаге. И в сердцах тех, кто их читал.
Прошёл ещё год. Дастин написал новую историю. О девушке, которая искала себя. О старом продюсере, который верил в чудеса. Он назвал её «Птица».
— Почему «Птица»? — спросила Лена.
— Потому что птицы умеют летать, — сказал Дастин. — Даже те, которые не умеют.
— А утки?
— Утки тоже умеют. Просто они летают низко.
— Как ты?
— Как я.
Лена улыбнулась.
— Ты изменился, — сказала она.
— Я постарел, — сказал Дастин.
— Это одно и то же.
Они выпили кофе, и Лена ушла. Дастин остался один. Он сидел на кухне, смотрел в окно на горы и думал о том, что жизнь — это не Голливуд. Жизнь — это когда ты пишешь историю, и кто-то её читает. И находит в ней себя.
Он открыл ноутбук, начал печатать:
«В одном большом городе, который известен как Лос-Анджелес, а в народе — город ангелов, где ангелы давно улетели, а остались только продюсеры, агенты и бармены, которые мечтают стать сценаристами, жил-был парень. Звали его Дастин. Не Дональд, не Джастин, а Дастин...».
Он писал до вечера. Не ел, не пил, не отвлекался. Слова лились рекой. Чистой, прозрачной, живой.
А когда стемнело, закрыл ноутбук и улыбнулся.
— Это лучшая история, которую я написал, — сказал он.
Голос внутри промолчал. Потому что он был занят. Он слушал. И запоминал. Чтобы рассказать когда-нибудь другим.
Конец