Рассудок лишь тратит силы на создание такой обманки, чтобы Максим подумал, что действительно замечтался, а разум только и делает, что потакает психологической афере — мало ли что может замкнуть в цепи нейронов. Образы — только мерцающие узоры в синапсической сигнатуре. И реальность для мозга не более чем один из вариантов мира — главное, отобрать релевантный.
Но тут-то рассудок просчитался.
Если реальность лишь вариант, то как понять, что именно этот вариант подлинный, а другие — своего рода «болванки»? Для мозга всё одно.
Чепуха... Просто показалось. Я не умер, подумал Максим. Сама мысль об этом событии пугала гораздо сильнее, нежели оно само. Да и бывает ли смерть настолько случайной?
Признаюсь честно: этот текст родился не из праздного «а что, если написать про смерть?» Скорее, из затяжного недоумения, которое накапливалось годами. Недоумения перед тем, как легко мозг стирает собственные сбои. Каждый из нас хотя бы раз в жизни ловил себя на странном ощущении: «А ведь могло меня здесь не быть. Буквально. В прошлую секунду я чуть не шагнул под машину / не оступился на эскалаторе / не свернул не туда». И почти всегда это ощущение гаснет мгновенно, заменяясь бытовым «повезло». А что, если не повезло? Что, если существует версия тебя, которой не повезло — и она сейчас там, в другой ветке? И ты это каким-то образом чувствуешь?
Идея «квантового бессмертия» — не новая, я знаю. Но меня зацепила не физика (я в ней профан), а метафора. Метафора того, что сознание — плохой свидетель. Оно латает дыры, переписывает историю, убеждает хозяина, что всё было «почти нормально». А если однажды латка не приклеится? Если на секунду разрыв континуума станет виден — не как мистическое откровение, а как сбой, баг, текстуры, сквозь которые провалился персонаж в старой игре?
Максим пришёл ко мне не сразу. Сначала была сцена: перекресток, визг тормозов, окрик мужика, холодный пот. Я написал эту сцену года три назад, в блокноте, и забыл. Потом перечитывал — и понимал, что она не закончена. Не хватало «после». Что происходит с человеком, который уже знает? Не верит, не предполагает, а знает — и мозг не может этого объяснить?
Весь текст, по сути, попытка удержать этого Максима в состоянии знания. Не дать ему успокоиться, не позволить психике включить защитный механизм «показалось, замечтался». Поэтому я ввожу блогера (того, с лавкрафтианскими интонациями) — чтобы показать, что Максим не один такой, но и чтобы оттенить его собственное одиночество. Блогер говорит «мы узники», и это громко, пафосно, почти смешно. А Максим просто сидит ночью в темноте и боится уснуть. Потому что тихая правда страшнее любой теории заговора.
Что удалось, на мой взгляд?
Во-первых, интонация. Переход от внешнего (сцена на дороге, мужик, гудок) к внутреннему (мысли Максима о смерти как о «баге») сделан, кажется, плавно. Читатель вместе с героем врезается в текстуры реальности.
Во-вторых, детали. Ледяной пот в жару — старая, но работающая деталь. «Биография — паршивый жанр» — это уже моё, авторское раздражение на линейность жизнеописаний, которое органично легло в текст. «Проценты вдохов и выдохов» — тоже, наверное, удалось.
В-третьих, финальная нота. Я боялся, что текст сорвётся в открытый хоррор или в нравоучение. Но удержался на странной, щемящей формулировке: «Он бы всё отдал за глоток небытия». Это не суицидальное, нет. Это усталость от знания, от которого нельзя отмахнуться. Максим хочет не умереть, он хочет не знать. Вернуться в уютное неведение, где смерти нет, потому что мозг её успешно заретушировал. Но он уже не может.
Что не очень удалось?
Средняя часть с поиском в интернете. Она необходима для перехода от внешнего события к внутреннему осознанию — но она чуть длиннее, чем нужно. Блогер с «кармической тюрьмой» и «квантовое бессмертие» — это две разные интонации, и они слегка трутся друг о друга. Возможно, следовало оставить что-то одно, либо сильнее сократить. Мне самому блогер кажется полезным для атмосферы (он показывает, что интернет полон людей, которые «всё поняли», но это не делает их счастливее), но в чтении этот фрагмент, боюсь, провисает.
Ещё один момент: образ «субатомной пустотности за пределами геометрических фигур» — я переписывал его четыре раза. В первом варианте было слишком абстрактно, во втором — банально («тьма, в которой ничего нет»), в третьем — пафосно. Текущий вариант — компромиссный. Он работает, но без восторга.
И главное, что осталось за кадром, но мучает меня: текст написан от третьего лица, но всё время норовит соскользнуть во внутренний монолог. Максим слишком много думает. Это сознательный приём — показать человека, у которого сознание «заело» на одной мысли. Но риск в том, что читатель может устать от плотности внутренних рассуждений. Я пробовал разбавлять внешними деталями (жара, ночь, темнота), но, кажется, их всё равно маловато. Нужен был ещё один предмет, ещё один внешний раздражитель — например, не выключенный на кухне свет или звук холодильника в ночной тишине. Что-то, что якорит Максима в реальности, пока его мысли уплывают в альтернативные траектории.
И последнее, уже после финальной точки. Когда я писал фразу «Смерть — узник вечности. Её маргинальный остаток», — я сам испугался собственной вычурности. Но оставил. Потому что в этом тексте Максим имеет право на вычурность. Он только что видел изнанку мироздания, чёрт возьми. Пусть думает высокопарно.
А вам как читателю? Где текст сбоит, по вашему ощущению? И держит ли вообще эта история — или она чересчур замкнута на себе, как тот самый Максим, боящийся уснуть?