Задумался я как-то, сидя в кресле у окна, по ту сторону которого осень меланхолично срывала листву с единственного клёна во дворе. Задумался о том, откуда вообще берётся движение. Не физическое, нет — внутреннее. То самое, что поднимает человека с дивана и заставляет, скажем, написать роман, переставить шкаф или, на худой конец, пойти учить китайский.
Многие полагают, что двигателем является любовь. Или долг. Или чувство прекрасного, заблудившееся в потёмках обыденности. Но я, перебрав в уме десятки примеров из собственной жизни и жизни знакомых, склоняюсь к мысли, что самый надёжный, хоть и неприглядный, мотор — это простая человеческая злость. Ну, или на худой конец, острое раздражение. На себя, на других, на несправедливость устройства мира, где у соседа трава зеленее, а у конкурента книжка толще.
Свидетельство тому — история одного моего приятеля, назовём его, допустим, К. Человек он был незлобивый, даже, я бы сказал, флегматичный до степени окаменелости. Работал в архиве, днями перебирал пыльные дела и никуда не стремился. Жена его, женщина деятельная и резкая, постоянно пеняла на отсутствие амбиций. «Ты, — говорила она, — как старый диван: пружины наружу, пользы никакой, а выбросить жалко». И К. вздыхал, кивал и продолжал перебирать дела.
Всё изменил случай. Однажды в их скромное жилище пришёл гость — сослуживец супруги, молодой, бойкий, с блокнотом в нагрудном кармане и привычкой победно улыбаться после каждой фразы. Вечером, за чаем, этот юный энтузиаст стал рассказывать о системе личностного роста, которую он только что освоил. Говорил много, вкусно, с расстановкой, то и дело поглядывая на жену К. с каким-то хищным сочувствием — мол, бедная женщина, как ты живёшь с этим тюфяком.
— Главное, — вещал гость, вскидывая палец, — это вектор. У каждого человека должен быть вектор. Вот вы, — обратился он к К., — какой у вас вектор?
К., который как раз пытался незаметно дожевать бублик, замер. Помолчал. И выдал в полголоса:
— Вектор… на кухню. За добавкой.
Жена покраснела. Гость снисходительно усмехнулся и произнёс фразу, оказавшуюся роковой. Он сказал:
— С таким подходом вы и через десять лет будете сидеть в этой комнате с тем же бубликом. У вас нет будущего, уважаемый. Есть только пыльное прошлое.
И тут, по словам очевидцев (очевидцем был кот, но он редко врёт), в глазах К. что-то щёлкнуло. Не сверкнуло, не вспыхнуло — именно щёлкнуло, как переключатель скорости. Он допил чай, аккуратно поставил чашку на блюдце, поблагодарил гостя за компанию и вышел.
Через три года К. защитил диссертацию по новой методике систематизации архивных данных — ту самую, которую сейчас используют три областных архива и одно учреждение столичного значения. Гость впоследствии работал менеджером среднего звена в сетевом магазине спорттоваров и, говорят, уже не улыбался победно.
Когда я спросил К., что же послужило истинной причиной его преображения — осознание своей глубинной цели? Внутренняя потребность в самореализации? — он взглянул на меня с той лукавой ленцой, которая появилась у него после успешной защиты, и ответил:
— Злость. Обыкновенная злость на хлыща с блокнотом. Я представил, что через десять лет он будет всё так же разглагольствовать на чужих кухнях, а я буду перебирать пыльные дела — и меня передёрнуло. Я разозлился на себя за то, что позволил ему сказать правду. И пошёл. Просто пошёл, назло ему и себе в утешение.
Так что, когда в следующий раз кто-нибудь начнёт вещать о великой силе любви и созидания, я, пожалуй, вежливо кивну и вспомню про К. Про его холодное чаепитие и про то, как одна неосторожная фраза запустила двигатель, который до этого никакая «позитивная психология» сдвинуть не могла.
Не буду утверждать, что злость — панацея. Разумеется, нет. Но в ней, признаться, есть одна привлекательная черта: она не требует ни вдохновения, ни особенных талантов. Достаточно найти того, кто скажет «у тебя не получится», — и дело в шляпе. Важно только, чтобы чай был горячий, а злость — холодная.
И заваривать её, как и хороший чай, лучше в одиночестве.