У спектаклей с долгой жизнью есть особое свойство: время начинает работать не против актёра, а на него. Роль обрастает внутренней памятью, накапливает невидимый опыт прожитых сцен, пауз, интонаций, отношений. Иногда — истирается. Иногда, напротив, становится точнее.
С Зинаидой Райх в «Женщинах Есенина» у Алисы Гребенщиковой, кажется, произошло именно второе.
Роль сыграна более 250 раз — уже само по себе редкость для современного драматического театра. Но важнее здесь другое: Райх принадлежит к тем образам, которые возникали одновременно со спектаклем.
На самой первой репетиции «Женщин Есенина» были только два артиста — Алиса Гребенщикова и Андрей Вешкурцев, будущий исполнитель роли Есенина. Спектакль ещё не существовал как структура — не было ансамбля, привычных сценических опор, закреплённых мизансцен. Возникала сама возможность отношений: ритм, дистанция, взаимное притяжение, способ слышать друг друга.
В каком-то смысле именно с этой пары спектакль начинался.
Есть роли, существующие внутри уже выстроенного мира. Райх Гребенщиковой, кажется, принадлежит к другим — тем, которые участвуют в создании самой ткани спектакля.
Особенно если помнить ещё одно обстоятельство: Алиса работала над «Женщинами Есенина» не только как исполнительница роли, но и как ассистент режиссёра. Двойная оптика — одновременно находиться внутри образа и видеть устройство спектакля как целого — редкая и сложная позиция для актёра. Возможно, именно она объясняет ту внутреннюю точность, которая сохраняется в роли спустя сотни показов.
При этом сама фигура Зинаиды Райх — почти ловушка для театра.
В культурной памяти Райх часто оказывается либо приложением к биографии Есенина, либо трагическим послесловием к жизни Всеволода Мейерхольда. Историческая фигура словно всё время ускользает, растворяясь в судьбах великих мужчин. Между тем Райх — одна из самых сложных женских фигур русской культуры XX века. Журналистка, интеллектуалка, женщина большого темперамента и огромной внутренней воли, позднее — ведущая актриса театра Мейерхольда, человек редкой эмоциональной интенсивности. Любовь к Есенину, разрыв, брак с Мейерхольдом, страшная гибель в 1939-м — сама её биография почти сопротивляется сценической компактности.
В ней слишком много мифа, слишком много трагедии, слишком велик соблазн играть символ, и именно этого Гребенщикова избегает.
Её Райх существует не как памятник Серебряному веку, а как живой человек — противоречивый, сильный, ревнивый, уязвимый, бесконечно любящий и одновременно внутренне независимый.
Здесь почти нет музейной интонации, нет ощущения, что актриса «изображает эпоху». Напротив — Райх возникает как человек действия, человек нервной энергии, внутренней силы, эмоциональной прямоты.
Гребенщикова играет её без внешнего нажима. Сила роли устроена иначе. Она не декларируется — постепенно обнаруживается, в том, как персонаж выдерживает паузу, как меняется её интонация рядом с Есениным, как возникает жёсткость — и почти мгновенно уступает место нежности, как удерживается достоинство даже внутри боли.
Пожалуй, одна из самых любопытных особенностей этой работы — её телесная природа.
Зрители неожиданно часто говорят именно о пластике Райх. О лёгкости, за которой чувствуется огромная работа.
После одного из спектаклей зрительница написала актрисе о «силе и гибкости» и о том, что движения Райх кажутся почти невесомыми — именно это ощущение удивительно часто повторяется и в других откликах.
В спектакле отношения Райх и Есенина существуют не только в словах, они в первую очередь проживаются телом, через тот особый язык близости, который невозможно сыграть только текстом.
Не случайно сцена танца и поцелуя Райх и Есенина остаётся одной из самых запоминающихся в зрительской памяти. О ней пишут в отзывах, её выкладывают в сторис , о ней пересказывают друзьям, как о моменте, где отношения героев вдруг становятся физически ощутимыми. Там есть не только страсть, но и обречённость, нежность, борьба за близость, уже заранее знающая о будущем разрыве.
В зрительских откликах о Зине Райх снова и снова возникают похожие слова: «сильная», «живая», «огненная», «манкая». И, кажется, дело не только в темпераменте. Райх Гребенщиковой запоминается потому, что в ней возникает редкое театральное ощущение человеческой подлинности.
Историческая фигура перестаёт быть исторической фигурой и становится человеком. А это одно из самых трудных достижений театра.
