Низость и величие Пырьева
“Папаша был поросенок,
но мыслил правильно”.
Иван Карамазов о своем отце.
Братья Карамазовы. Ф. Достоевский.
Существует особая порода художников, чья биография намертво спаяна с биографией государства, а личная тирания неотличима от тирании исторической. Иван Пырьев — фигура демоническая и триумфальная одновременно; он не просто создавал мифы, он пожирал жизни, превращая их в целлулоидные иконы. В его судьбе, как в древнегреческой трагедии, сошлись в чудовищном танце сервильная низость царедворца и прозрение гения, способного заглянуть в бездны Достоевского.
Величие Пырьева начинается с сотворения символа. Марина Ладынина — это не актриса и не жена в привычном человеческом смысле. Это голем, вылепленный режиссером из плоти и света под личным патронажем эпохи. В послевоенном советском кино Ладынина стала тем, чем был «Рабочий и колхозница» для скульптуры: неприступным, сияющим лицом государства. Пырьев, получивший рекордное число Сталинских премий (шесть!), понял интенцию власти точнее любого психолога. Его «Свинарка и пастух», «Кубанские казаки» — это не лакировка действительности, это сотворение платоновского мира идей, где нет голода, а есть изобилие, где нет боли, а есть ликующая песня. Ладынина была зеркалом этой утопии. Её белозубая улыбка, стать и «правильная», почти асексуальная красота стали государственным стандартом счастья. В этом Пырьев достиг абсолюта: он буквально заменил реальность ее изображением, став соавтором Большого Стиля.
Но дьявольская сделка требует жертв. Низость Пырьева проявилась в том, как он обошелся с собственным творением. Создав богиню, он низверг ее в нищету. Когда эпоха кончилась, и оттепель смыла с экрана ряженых казаков, Пырьев уничтожил Ладынину не только как женщину, предав ее и выставив из дома с одним чемоданом, но и как явление. Он отлучил ее от кино, словно выключил рубильник, подарив музе единственную роль — роль трагической тени былого величия. Его «угодничество» перед временем и Сталиным не было простым страхом. Это была дикая, языческая жажда власти над реальностью, которая позволяла режиссеру манипулировать судьбами живых людей, как марионетками, выжимая из них нужную эмоцию — будь то ликование трактористки или слезы брошенной жены.
И здесь начинается самая пугающая диалектика Пырьева. Этот жестокий, развратный в своем напоре человек, унижавший любимых актрис, вдруг совершает прорыв в такие глубины психологии, которые сопоставимы лишь с миром Достоевского. Его экранизация «Братьев Карамазовых» и особенно «Идиота» (шире — «Белых ночей») — это не иллюстрации к роману, а исповедь человека, знающего о «надрыве» не понаслышке. Пырьев сам был носителем той самой «карамазовской» низости, смешанной с исступленной жаждой идеала.
Возьмем образ Грушеньки. В мировой фильмографии существует немного примеров столь пронзительного попадания в стихию Достоевского. Грушенька у Пырьева — это не просто «инфернальная» женщина, это воплощение той самой русской тоски, где святость граничит с развратом, а гордость — с самоуничижением. Режиссер сумел передать пластику души, когда героиня мечется между местью и любовью, между чистотой и грязью. Недооцененность этой работы заключается в том, что Пырьев, тиран и бабник, понял женскую природу героини Достоевского лучше многих утонченных интеллектуалов. Он оправдывает низость человека правом на великое чувство. Разве сам Пырьев не жил по этому закону?
Его проникновение в психологию на уровне Достоевского — парадоксально. Как человек, продавший душу Сталину, смог передать трагедию совести? Ответ, возможно, кроется в том, что великий грешник стоит к Богу ближе, чем посредственный праведник. Пырьев знал, что такое предательство, что такое власть сладострастия и муки стыда. Его «низость» была топливом. Унижая женщин, он собирал материал для образа униженной и оскорбленной красоты. Выслуживаясь перед вождем, он постигал природу идолопоклонства, которую затем так гениально препарировал в материале классического романа.
Феномен Пырьева — это чудовищный эстетический оксюморон. Он унизил Марину Ладынину до бытовой нищеты, но возвысил созданный ею экранный лик до символа державы. Он был хамом, но «Братья Карамазовы» в его прочтении стали величайшим произведением, где грубость режиссерского языка не мешает, а помогает обнажить нервную систему текста. Это искусство, рожденное из противоречия. Величие Пырьева в том, что он не стеснялся своей низости. Он просто сгорел в пламени собственных страстей, оставив нам два образа России: глянцевую, бутафорскую, но дарящую надежду улыбку Ладыниной — и мутный, страшный, но живой взгляд Грушеньки, в котором отразилась настоящая русская бездна.