Почему Алекс стал убийцей? Не из-за «врождённого зла». А потому что его мир давно разбит. Объясняю на примере эксперимента, который провёл психолог Филип Зимбардо в 1969 году.
1969 год, Стэнфорд, США. Психолог Филип Зимбардо оставляет две одинаковые машины в разных районах. Одну — в криминальном Бронксе. Другую — в благополучном Пало-Альто. Машину в Бронксе разграбили через несколько часов. Машина в Пало-Альто неделю стояла нетронутой. А потом Зимбардо сам разбил в ней одно окно.
Через несколько часов эту машину разграбили местные жители. Те самые, которые неделю ходили мимо и ничего не трогали. Разбитое окно послало сигнал: здесь порядок не следят. Здесь можно всё. Эта формула — безнаказанность за малое ведёт к катастрофе — называется теорией разбитых окон.
В мире «Заводного апельсина» все окна разбиты давно и окончательно. Полиция бездействует. Взрослые боятся собственных детей. Государство занято борьбой с последствиями, а не с причинами. И Алекс — не монстр, не «врождённое зло», не сбой системы. Он — её идеальный продукт. Он просто делает то, что ему позволяет среда. И карать его, не меняя среду, — всё равно что пытаться вылечить простуду, продолжая ходить раздетым на мороз.
Доброго времени суток, мои литературные детективы. Вы на канале БиблиоФлекс. А это значит, что сегодня мы забираемся в самую грязную, страшную, но от этого не менее важную часть «Заводного апельсина». Без слюнявого «ах, какое насилие». Без морализаторства. Мы поговорим о том, как работает мир, в котором растут такие, как Алекс. И о том, что мы, общество, делаем не так — каждый день, каждый час, каждую минуту.
Ваша поддержка очень важна для меня и канала! Подписывайтесь и включайте уведомления о новых публикациях. Не пропустите интересного!
Город, в котором все окна разбиты
Внимательный читатель «Заводного апельсина» заметит, что мир Алекса — это мир, где нормой стали хаос и жестокость. Здесь нет «маленьких нарушений», потому что они давно переросли в большие. Но если присмотреться, корни этой жестокости — именно в том, что общество перестало следить за собой, перестало реагировать на «мелкие» проступки.
Представьте себе, что вы идёте по улице. Стены домов разрисованы граффити. Мусор не убирают. В подворотнях темно и страшно. А подростки, которые распивают на лавочках, чувствуют себя хозяевами положения. Они могут нахамить, ударить, отобрать сумку. И никто им ничего не скажет, потому что боится. Или потому что привык.
Это и есть «разбитые окна». И мир, который Бёрджесс описал в 1962 году, — это мир, где «окна» были разбиты давно и окончательно. Полиция бездействует. Взрослые не справляются. Государство занято чем-то другим. А подростки, как Алекс, делают то, что им заблагорассудится. Потому что им не дают никаких сигналов, что «так нельзя».
Посмотрите на его семью. Отец — тряпка. Мать — пьёт. Они боятся собственного сына. Он приходит домой, включает Бетховена на полную мощность, выгоняет их из гостиной. И они уходят. Не наказывают. Не ставят в угол. Не вызывают полицию. Потому что — зачем? Всё равно ничего не изменится. Это и есть разбитое окно в доме.
Как общество воспитывает чудовищ
Теперь о том, что происходит за пределами дома. Алекс и его «дружки» — не какие-то особенные монстры. Они — продукт своей среды. Они просто делают то, что принято. Или то, что не запрещено.
Теория разбитых окон гласит: если в районе есть признаки беспорядка, которые никто не исправляет, это провоцирует ещё больший беспорядок. А потом и преступления. Бёрджесс показывает это с пугающей честностью.
Город в «Заводном апельсине» — это место, где власть бессильна, а закон не работает. Полицейские могут быть продажными. Тюрьмы переполнены и не выполняют свою функцию. Реабилитация преступников — это жестокий фарс, государственная пропаганда, которая не имеет ничего общего с реальной помощью.
И вот в этой вседозволенности, в этой пустоте и растут такие, как Алекс. Они ищут способ наполнить свою жизнь. И находят его в насилии, потому что это самый доступный и самый острый способ почувствовать себя живым. Они разбивают окна, потому что окна уже разбиты. Они бьют людей, потому что людей уже бьют. Они нарушают закон, потому что закона не существует. Есть только право сильного, право того, кто быстрее бьёт и громче кричит.
Знаете, что пишут криминалисты? «Если некто разобьёт окно и его не заменят новым, то этот человек получает сигнал о том, что может разбить и все остальные окна, а может быть, даже поджечь здание». Вот Алекс и поджигает. Потому что его никто не остановил, когда он разбил первое окно.
Алекс это симптом или болезнь
Общество любит праведный гнев. Когда случается что-то страшное — убийство, нападение, насилие — раздаются крики: «Зверь! Монстр! Казнить!». Но это самое простое. Намного сложнее задать себе вопрос: а что мы сделали, чтобы появился этот монстр? Какие окна мы разбили? Какие «мелкие» нарушения проигнорировали, потому что они нас не касались?
«Заводной апельсин» — это роман-предупреждение, об этом забывать нельзя. Бёрджесс показывает нам не просто жестокого подростка. Он показывает жестокое общество, которое выращивает жестоких подростков, а потом пытается «исправить» их с помощью варварских методов, которые ломают личность окончательно.
В романе, когда Алекса ловят и отправляют на лечение, общество получает то, что хотело. Оно получает «заводной апельсин» — механизм, который внешне выглядит как человек, но внутри пуст. Он больше не причинит вреда. Но он и не будет жить. Он не будет ни любить, ни ненавидеть, ни выбирать. Он даже любимую музыку — Бетховена — сможет слушать только через боль.
Это и есть торжество политики, которая игнорирует причины, а борется только со следствиями. Мы не хотим чинить окна. Мы просто хотим изолировать тех, кто их разбил. А потом удивляемся, почему новых разбитых окон становится всё больше.
Что мы можем сделать уже сегодня
В 1990-х годах в Нью-Йорке была проведена одна из самых известных кампаний по борьбе с преступностью, основанная на теории разбитых окон. Тогдашний мэр Рудольф Джулиани и комиссар полиции Уильям Браттон начали «войну» с мелочами — с безбилетников в метро, с уличных попрошаек, с граффити. Их высмеивали. Говорили, что они занимаются ерундой, вместо того чтобы ловить убийц.
И что же произошло? Уровень преступности, в том числе тяжкой, резко упал. Потому что все в городе поняли: порядок есть. За порядком следят. И за его нарушение обязательно последует наказание.
Конечно, Нью-Йорк — это не идеальная модель. У этой теории есть и критики: её обвиняют в дискриминации бедных и «чрезмерном усердии» полиции. Но суть не в репрессиях. Суть — в посыле. В сигнале, который общество посылает своим гражданам: вам здесь жить, мы заботимся о порядке, и любое нарушение будет замечено.
В мире «Заводного апельсина» такого сигнала нет. Ни на уровне семьи, ни на уровне школы, ни на уровне государства. И Алекс, который, по сути, ещё ребёнок, прекрасно это чувствует. Он знает, что ему всё сойдёт с рук. Потому что общество разучилось наказывать. Или разучилось думать. Или разучилось замечать?
-
Окно, которое не заклеить
Обычно, когда говорят о свободе воли в «Заводном апельсине», вспоминают дилемму: имеет ли государство право «чинить» душу преступника, отнимая у него способность выбирать между добром и злом. Алекс вызывает жалость. Метод Людовико — ужас. Это всё так.
Но я думаю, что Бёрджесс хотел сказать нечто более страшное. Он хотел показать, что общество, которое не чинит разбитые окна, не может потом праведно негодовать, когда появляются такие, как Алекс. Оно их породило. И попытка «починить» Алекса — это запоздалое, лицемерное и жестокое действие, которое ничего не меняет в корне.
Конечно, можно вылечить или заточить Алекса. Или даже сделать из него «заводной апельсин» — безвредный, послушный, управляемый. Но что делать с остальными? С теми, кто ещё не убил, но уже готов убить? С теми, кто не разбил витрину, но нарисовал граффити? С теми, кто просто живёт в мире, где всё позволено?
Их будет только больше. И следующего Алекса мы не успеем «починить».
Я перечитываю роман и каждый раз спотыкаюсь об одну мысль. В нём нет положительных героев. Там вообще нет нормальных взрослых, которые могли бы остановить Алекса до того, как он стал убийцей. Есть только жертвы, палачи и тех, кто стоит в стороне и делает вид, что ничего не происходит.
Это и есть общество с разбитыми окнами. Где каждый сам за себя. Где молчание — это золото. Где твоё дело — не лезть, куда не просят. И именно это молчание, это попустительство и порождает монстров.
А в среду мы поговорим о том, что осталось за кадром.
Мы разобрали, как среда создаёт Алекса. Но кто создал самого Бёрджесса? Что заставило филолога и композитора написать роман, который до сих пор режет глаза читателям?
В среду я расскажу историю, которую обычно вырезают из учебников. О врачебной ошибке, которая подарила Бёрджессу 30 лет жизни — и о преступлении, которое он не смог забыть никогда.
Спойлер: «Заводной апельсин» — не выдумка. Это крик человека, чей мир рухнул. Но он не сломался. Он сел за машинку и написал книгу.
А вы как думаете: может ли общество само, без репрессий, научиться «ремонтировать окна»? Или нам всегда нужен будет страшный пример, чтобы начать что-то менять?
Подписывайтесь на мой канал, чтобы не потерять следующие публикации ⤵️⤵️⤵️
PS все фото взяты с открытых источников интернета.