Термос я купила в марте, на распродаже. Тёмно-синий, с кнопкой на крышке, на семьсот миллилитров. Виталий тогда посмотрел на чек и сказал: «Восемьсот рублей за термос — это много». Я убрала чек в ящик комода и больше к этому не возвращалась.
С тех пор каждое утро я наливала ему кофе из термоса. Он уходил на работу в половину восьмого, брал термос, клал в сумку рядом с ноутбуком. Я привыкла к этому ритму — звук кнопки, щелчок замка на сумке, хлопок двери. Потом тишина.
Мы жили так семь лет.
Не скандально и не счастливо — ровно. Виталий работал в логистической компании, я — бухгалтером в небольшой строительной фирме. Дочка Соня пошла в пятый класс. Квартира была наша, ипотеку закрыли три года назад. Казалось, что всё устроено.
Экономить он начал не резко. Сначала это выглядело разумно.
— Зачем покупать готовую еду, если можно сварить дома? — сказал он однажды, когда я принесла из магазина пельмени и два контейнера с салатом. — Это же переплата.
Я согласилась. Начала готовить больше. Суп на три дня вперёд, котлеты в морозилку. Виталий хвалил, говорил, что так вкуснее. Я верила.
Потом он предложил сократить продуктовый бюджет.
— Мы тратим слишком много на еду. Давай попробуем в три тысячи в неделю укладываться.
— Нас трое, — сказала я.
— Ну и что? Если правильно планировать — вполне реально.
Я попробовала. Отказалась от красной рыбы, от импортных сыров, от йогуртов в маленьких баночках, которые Соня любила брать в школу. Покупала куриные спинки вместо грудок, гречку оптом, молоко самое дешёвое. В три тысячи не укладывалась — в три пятьсот, в четыре. Виталий каждый раз смотрел на чек молча, но так, что молчание было хуже любых слов.
— Может, ты просто плохо планируешь? — сказал он как-то в воскресенье, разбирая пакеты.
— Может быть, — ответила я.
Я не хотела спорить. Думала: он, наверное, устал. Думала: у него на работе давление. Думала: это временно, просто сейчас такой период.
Соня спросила однажды:
— Мам, почему мы больше не покупаем те творожки?
— Они дорогие, — сказала я.
— Папа говорит, что надо экономить?
— Мы все так говорим. Ешь суп.
Она поела и не спрашивала больше. Дети умеют чувствовать, когда вопрос лишний.
***
В апреле у нас сломался холодильник. Не совсем — морозилка работала, но основная камера перестала держать температуру. Продукты портились быстрее, молоко скисало за день.
Я сказала Виталию. Он посмотрел на холодильник, потрогал уплотнитель, открыл-закрыл дверцу.
— Подождём. Может, само пройдёт.
— Само не проходит с холодильниками.
— Тогда вызовем мастера. Может, мелкий ремонт.
Мастер пришёл через неделю — я сама вызвала, не дожидаясь. Сказал, что компрессор слабый, на замену, это семь тысяч работа плюс запчасть. Либо новый холодильник.
— Семь тысяч — это нормально, — сказала я Виталию вечером.
— Это много за старый холодильник. Подумаем.
— Что тут думать? Молоко скисает.
— Покупай меньше молока.
Я посмотрела на него. Он смотрел в телефон.
— Виталий.
— Что?
— Нам нужен рабочий холодильник. Это не каприз.
— Я понимаю. Просто сейчас неудобно по деньгам.
— Почему неудобно? У нас же нет никаких крупных трат.
Он убрал телефон в карман.
— Есть кое-какие расходы. Я потом объясню.
— Когда потом?
— Позже. Не сейчас.
Я отремонтировала холодильник сама — из своей карточки. Семь четыреста, вместе с выездом мастера. Ничего не сказала. Просто сделала.
***
Моя подруга Люда работает риелтором. Мы учились вместе, она мне периодически звонит — не по делу, просто поговорить. В мае она позвонила в обед, я вышла на лестничную клетку, чтобы не мешать коллегам.
— Слушай, — сказала Люда после обычных новостей, — я видела на той неделе Виталия твоего.
— Где?
— В Приозёрном. Ты знаешь этот посёлок, за кольцевой?
— Слышала. Там коттеджи строят.
— Ну да. Я там клиентов возила, смотрели участки. И вижу — Виталий. С каким-то мужчиной, они ходили по участку, что-то обсуждали.
Я помолчала.
— Может, по работе. Он в логистике, они иногда склады смотрят.
— Может, — согласилась Люда. Но голос у неё был такой, будто она не до конца в это верила. — Просто странно — участок жилой, не промышленный. Я потом посмотрела в базе, он выставлен на продажу как под ИЖС.
— Понятно.
— Ты не знала?
— Нет.
Мы поговорили ещё немного — про её клиентов, про погоду, про то, что в этом году лето никак не начнётся. Я вернулась в офис и весь оставшийся день смотрела в таблицы, не видя цифр.
Вечером Виталий пришёл в обычное время. Разулся, повесил куртку. Я поставила перед ним суп.
— Как день? — спросил он.
— Нормально. А у тебя?
— Устал. Переговоры затянулись.
— По какому вопросу?
— Поставщики. Ничего интересного.
Он ел суп. Я смотрела, как он ест, и думала про Приозёрное. Про участок под ИЖС. Про «кое-какие расходы» и про то, что он обещал объяснить позже.
— Виталий, — сказала я.
— М?
— Ты в последнее время в Приозёрном бывал?
Ложка остановилась на полпути. Совсем ненадолго — меньше секунды. Но я заметила.
— Почему ты спрашиваешь?
— Просто вопрос.
Он поставил ложку. Посмотрел на меня.
— Был один раз. По делу.
— По какому делу?
— Катя, ты что, допрашиваешь меня?
— Нет. Я разговариваю с тобой за ужином.
Он взял хлеб, отломил кусок.
— Смотрел один участок. С другом. Он хочет дом строить, просил съездить, посмотреть, я в этом немного разбираюсь.
— Понятно, — сказала я.
Он снова стал есть. Я убрала со стола хлебницу и подумала, что у него нет никакого друга, который строит дом. За семь лет я знала всех его друзей.
***
Я не частный детектив и не привыкла проверять мужей. Но я бухгалтер. Я умею работать с цифрами и умею замечать, когда они не сходятся.
Мы вели общий бюджет через приложение — оба вносили траты, в конце месяца видели общую картину. Виталий перестал вносить в него данные примерно восемь месяцев назад. Я списала это на лень. Теперь я смотрела на это иначе.
У нас был общий счёт в банке — зарплатные карты разные, но туда мы оба откладывали на крупные покупки. Я проверила его — там было столько, сколько я туда клала. Его вкладов за последние полгода не было ни одного.
Я не стала его об этом спрашивать. Вместо этого я позвонила Люде.
— Ты можешь пробить по базе этот участок в Приозёрном? Посмотреть, кто там покупатель?
— Катя, я не знаю точный участок. Я просто видела, что они там стояли.
— Там был один выставленный, ты говорила.
— Ну, я посмотрю. Только если сделка зарегистрирована — тогда увижу. Если ещё в процессе — там только продавец и агент.
— Посмотри, пожалуйста.
Люда перезвонила через час.
— Есть один участок, зарегистрированный в апреле этого года. Покупатель — Горбунов Виталий Сергеевич.
Я сидела на кухне с телефоном в руке и смотрела на чайник. Чайник закипел, щёлкнул, отключился. Я не встала.
— Катя? Ты здесь?
— Здесь, — сказала я.
— Прости.
— Не за что. Спасибо.
***
Соня была у бабушки в тот вечер. Виталий пришёл в семь, я уже всё знала — ну, почти всё. Знала про участок. Не знала — зачем. Не знала — с кем.
Я сидела за столом. Перед мной стояла чашка с чаем, который я не пила.
— Ужин готов? — спросил он из прихожей.
— Сядь, — сказала я.
Он вошёл в кухню. Посмотрел на меня, на чашку, на то, что плита выключена.
— Что случилось?
— Сядь, пожалуйста.
Он сел напротив.
— Расскажи мне про участок в Приозёрном, — сказала я.
Он не стал делать вид, что не понимает. Это я потом оценила — он хотя бы не стал делать вид.
— Откуда ты знаешь?
— Неважно. Расскажи.
Он помолчал. Потёр пальцем край стола.
— Я купил участок, — сказал он. — Четыре сотки, под строительство.
— На какие деньги?
— Копил.
— Как долго?
— Почти два года.
Я смотрела на него. Два года. Два года он урезал продуктовый бюджет, ругал меня за лишние траты, смотрел в чеки, не платил за холодильник — и копил. Параллельно. Отдельно.
— Для нас? — спросила я. Я сама не знаю, зачем спросила. Наверное, хотела услышать «да».
Он не ответил сразу. Это тоже был ответ.
— Виталий.
— Я хотел потом сказать. Когда всё станет понятнее.
— Что должно было стать понятнее?
Он поднял взгляд.
— Я не знаю, как нам дальше. Я давно не знаю. Этот участок — он как бы... запасной вариант. На случай если.
— На случай если — что?
— На случай если мы разъедёмся.
Я убрала руки со стола — положила на колени. Он смотрел на меня, и я видела, что ему не легко. Что он не злорадствовал. Что он просто давно жил с этим один, как я жила с другим.
— Ты думал о разводе, — сказала я.
— Я думал о разных вариантах.
— Два года.
— Да.
— И ты ни разу не сказал мне.
— Я не знал, как начать этот разговор.
— Поэтому экономил на еде?
Он опустил голову.
— Мне нужен был запас. Если всё пойдёт не так, как я хочу, мне нужно было куда-то идти. Своё.
— Своё, — повторила я.
Я встала. Поставила чайник — не потому что хотела чаю, просто надо было что-то сделать руками.
— Что значит «запасной вариант»? Ты уйти хочешь?
— Я не знаю.
— Виталий, тебе сорок один год. Это не возраст, когда отвечают «не знаю».
— Катя...
— Нет, подожди. — Я обернулась. — Ты два года копил деньги, экономя на нашей еде, на Соне, на холодильнике, который я сама починила. Ты купил участок. Ты не сказал мне. И теперь ты говоришь «не знаю»?
— Я пытался разобраться в себе.
— А мне разобраться в тебе ты не дал. Ты дал мне чеки, в которые надо было уложиться. И молчание.
Он не отвечал.
— Там кто-то есть? — спросила я.
— Нет.
— Честно?
— Честно. Нет никого. Это не из-за другой женщины.
— Тогда из-за чего?
— Из-за нас, — сказал он тихо. — Из-за того, что я давно чувствую, что мы с тобой чужие. Что мы просто живём рядом. Что я не помню, когда последний раз нам было хорошо вместе.
Чайник закипел. Я выключила его и долго стояла спиной к нему.
— Почему ты не сказал это год назад? Два года назад?
— Не знал, как.
— А участок купить — знал как.
— Да, — согласился он. — Это проще. Это конкретно. Деньги, сделка, земля. Там всё понятно.
— А разговор со мной непонятно.
— С тобой страшно.
Я обернулась.
— Меня ты боишься?
— Не тебя. Разговора. Я боялся, что ты скажешь, что всё нормально, что придумаешь, что исправишь, что назначишь нам психолога — и всё будет как было. А я не хочу как было.
— Ты хочешь развода.
— Я не знаю, чего я хочу. Я знаю, чего не хочу.
Мы помолчали. За окном было ещё светло — длинный майский вечер, голуби на карнизе соседнего дома, где-то далеко — детский смех во дворе.
— Соня, — сказала я.
— Я думал о Соне.
— И?
— Я не хочу ей вредить. Но я думаю, что ребёнку хуже жить с родителями, которые чужие, чем с родителями, которые живут отдельно, но нормально.
— Это ты так думаешь.
— Да. Это я так думаю. Может, я ошибаюсь.
Я вернулась к столу. Не села — встала рядом, держась за спинку стула.
— Когда ты собирался мне это всё сказать?
— Когда разберусь с участком. Когда будет понятно, что туда можно строить.
— То есть ты уже практически решил.
— Не знаю.
— Виталий, хватит говорить «не знаю». — В голосе у меня не было злости — только усталость. — Ты два года принимал решения. Финансовые, конкретные. Ты уже решил. Просто не сказал мне.
Он молчал долго.
— Наверное, — произнёс он наконец. — Наверное, да.
***
Соня вернулась от бабушки на следующий день. Я встретила её в прихожей, помогла снять куртку, спросила, как там было. Она рассказывала про кота соседей, который залез на балкон и не хотел уходить.
Виталий ночевал дома, но мы спали по разные стороны кровати, не касаясь. Утром он ушёл рано, раньше обычного — термос взял, дверь закрыл тихо, почти без звука.
Я позвонила маме. Не чтобы пожаловаться — просто услышать её голос. Она говорила про огород, про соседей, про то, что вишня в этом году хорошо цветёт. Я слушала и думала, что надо будет съездить к ней летом с Соней. Что лето будет. Что оно всегда бывает.
Потом я убрала в квартире, сходила в магазин, купила то, что хотела — творожки Сонины, красную рыбу, дорогой йогурт, который мы не покупали полгода. Пробила на кассе, убрала в пакет. Посмотрела на сумму в чеке и не почувствовала ни вины, ни страха.
Люда написала сообщение в обед: «Ты как?»
Я написала: «Разбираюсь».
Она ответила: «Если что — звони».
Я убрала телефон. Поставила суп — не из экономии, а потому что хотелось. Порезала туда морковку, петрушку, кинула лавровый лист.
Пока варился суп, я сидела на подоконнике и смотрела во двор. Соседка выгуливала собаку. Мальчишки гоняли мяч. Всё было обычным, устроенным, никуда не спешащим.
Я думала о том, что Виталий, наверное, прав в одном: мы давно жили рядом, а не вместе. Я просто не разрешала себе это думать. Укладывалась в бюджет, варила суп, не задавала вопросов, не замечала молчания. Это тоже был выбор — просто он был мой, а не общий.
Суп закипел. Я убавила огонь.
***
Мы разговаривали ещё несколько раз — спокойно, без крика. Виталий предложил разъехаться на какое-то время, посмотреть. Я спросила, что это даст. Он сказал, что, может, ничего, но так честнее, чем продолжать делать вид.
Я не возражала.
Он ушёл в начале июня. Снял квартиру неподалёку — специально, чтобы Соне было удобно ходить к нему. Мы договорились, что это временно, пока не станет понятно. Хотя я уже понимала, что «временно» — это просто слово, которое помогает не говорить вслух то, что уже понятно.
Соня отнеслась к этому иначе, чем я ожидала. Она поплакала вечером, один раз. Потом спросила, можно ли ей иногда ночевать у папы. Я сказала — конечно.
— Вы будете ругаться? — спросила она.
— Нет.
— Точно?
— Точно.
Она помолчала.
— Мама, ты не будешь экономить на еде теперь?
Я засмеялась — неожиданно для себя. Настоящим смехом, без горечи.
— Нет, — сказала я. — Не буду.
***
Термос я всё равно оставила себе. Хороший — тёмно-синий, кнопка работает, держит температуру часов шесть. Теперь наливаю в него чай — себе, по утрам, перед работой. Стою у окна, пью. Никуда не тороплюсь.
Восемьсот рублей, сказал он тогда. Много.
Нет. Нормально. Это нормальная цена за хорошую вещь.
Люда позвонила в июле.
— Слушай, тут один вариант интересный появился. Двушка, в твоём районе, цена адекватная. Хозяева разводятся, торопятся продать.
— Я не думаю о переезде.
— Ну и правильно, пока не думай. Просто имей в виду.
— Имею.
— Ты как вообще?
— Нормально. Соня хорошо. Работа есть. Суп вот сварила хороший.
— Ты всегда хорошо готовила.
— Я знаю, — сказала я.
После разговора я вышла на балкон. Июльский вечер — тёплый, с запахом нагретого асфальта и откуда-то с соседнего участка — жасмина. Воробьи на проводе. Где-то детский смех — такой же, как тогда, в мае, в тот вечер.
Я думала о том, что не злюсь. Это странно, но это правда. Не злюсь ни на него, ни на себя. Злость требует энергии, а у меня её нет — зато есть что-то другое. Что-то вроде ясности. Когда всё, что было туманным и недосказанным, вдруг становится просто фактом. Вот так было. Вот так стало. Что дальше — посмотрим.
Соня вернулась от папы в девять. Разулась в прихожей, бросила рюкзак.
— Мам, он там готовит сам!
— Знаю.
— У него всё подгорает.
— Научится.
— Он купил себе сковородку с антипригарным покрытием.
— Хорошая вещь.
— Он спрашивал, нет ли у нас лишней разделочной доски.
— Возьмёшь завтра зелёную, она всё равно лишняя.
Соня пошла в ванную. Я убрала со стола чашку, поставила в раковину. Посмотрела в окно — уже темнело, в соседних окнах горел свет. Обычный вечер. Обычная жизнь.
Не та, что была. Другая.
Но — жизнь.
***
В августе я записалась на курсы английского. Не потому что планировала что-то конкретное — просто давно хотела, и каждый раз откладывала: дорого, некогда, не время. Теперь оказалось, что время есть. И деньги — если не экономить там, где не нужно.
Первое занятие было в среду вечером. Маленькая группа, шесть человек, преподаватель — молодая женщина с хорошим произношением и привычкой смотреть в глаза когда объясняла. После занятия мы немного задержались — кто-то спрашивал про домашнее задание, кто-то переспрашивал тему.
Я вышла на улицу в половину девятого. Тёплый вечер, ещё не совсем тёмный. Дошла до остановки, подождала автобус.
В автобусе достала телефон, хотела написать Людке — и вдруг поняла, что не знаю, что написать. Не потому что нечего, а потому что не нужно. Всё нормально. Я еду домой, у меня завтра работа, в пятницу Соня. В среду следующую — снова английский.
Убрала телефон. Посмотрела в окно.
Город ехал мимо — огни, деревья, витрины, люди на остановках. Всё как всегда. Всё как надо.
Я не думала о Виталии. Не думала о том, что было и чего не было. Я смотрела в окно и думала о том, как по-английски будет «разделочная доска». Я не знала. Надо будет спросить на следующем занятии.
Автобус остановился на моей остановке. Я встала, вышла, пошла домой. Дорога знакомая — семь минут, мимо булочной, мимо аптеки, мимо скамейки, на которой всегда сидит один и тот же пожилой мужчина с газетой. Он и сейчас сидел, хотя газета лежала рядом, а сам он просто смотрел куда-то вперёд.
Я кивнула ему. Он кивнул мне.
Дома я налила воды в чайник, поставила. Пока грелся — проверила телефон. Сообщение от Сони: «Мам, завтра мне нужна белая тетрадь в клетку». Ответила: «Куплю».
Чайник щёлкнул. Я налила чай — в кружку, не в термос, просто так. Села за стол.
Тихо. Спокойно. Можно сидеть, пить чай, не торопиться.
За окном — август. Ещё тёплый, но уже с намёком на что-то другое. На то, что будет потом.
Я не знала, что будет потом. Но сидела и пила чай — и думала, что это, наверное, и есть нормально. Не знать, что будет потом, и всё равно сидеть спокойно. Всё равно пить чай. Всё равно покупать белую тетрадь в клетку.
Всё равно жить.
***
Сентябрь пришёл резко, как всегда. В воскресенье было ещё тепло, а в понедельник я вышла утром — и сразу почувствовала этот запах, который бывает только в начале осени: прелая листва, холодный асфальт после ночного дождя, что-то пряное и немного горькое. Я стояла у подъезда с сумкой и термосом, дышала и никуда не шла ещё с минуту.
Виталий позвонил в тот же день, вечером.
— Соня говорит, у неё конкурс в художественной школе через две недели.
— Да, я знаю.
— Она хочет, чтобы мы оба пришли.
— Я приду. Ты придёшь?
— Конечно приду. Я просто... хотел уточнить. Чтобы мы не столкнулись и не получилось неловко.
— Виталий, мы взрослые люди.
— Да.
— Неловко не будет. Мы придём, посмотрим на работы Сони, порадуемся за неё. Потом ты пойдёшь домой, я пойду домой.
— Хорошо, — сказал он. — Спасибо.
Я повесила трубку и подумала о том, что он звучит растерянно. Что, наверное, это сложнее, чем он предполагал, — жить одному с антипригарной сковородкой и без разделочной доски. Мне не было злорадно от этой мысли. Просто — отметила и забыла.
Соня показывала мне эскизы к конкурсу каждый вечер. Она рисовала городской пейзаж — вид с нашего балкона, трубы и крыши, и небо над ними в разное время суток. Три варианта: утро, день, вечер.
— Тебе какой больше нравится? — спрашивала она.
— Вечерний. Там свет хороший.
— Учительница говорит — утренний.
— Учительница тоже права. Оба хорошие.
— Мам, нельзя, чтобы оба. Надо выбрать один.
— Тогда выбери тот, который нравится тебе.
Она долго смотрела на оба рисунка. Потом взяла вечерний.
— Вот этот. Потому что на нём небо такое, как будто ещё не решило — закат или уже ночь.
— Хорошее объяснение, — сказала я.
Она унесла рисунок в комнату. Я осталась на кухне, смотрела на стол, на котором лежали её карандаши и стёртая резинка. Подумала о том, что она уже умеет объяснять, что она чувствует. Что это — редкое умение. Что у меня самой оно появилось поздно.
На конкурсе Соня заняла второе место. Жюри выбрало утренний вариант — не её, другой работы. Но её вечернее небо отметили отдельно, дали грамоту «за выразительность цвета». Она стояла и держала грамоту двумя руками, и я видела, что ей одновременно и обидно немного, и радостно, и она не знает, что именно показывать — одно или другое.
Виталий стоял рядом со мной, чуть в стороне. Мы оба хлопали. Потом он наклонился и негромко сказал:
— Хорошо рисует.
— Да, — согласилась я.
Больше мы не разговаривали. После церемонии он взял Соню за руку, они пошли вместе куда-то пить чай — он предложил, она согласилась. Я сказала, что у меня дела, и пошла домой.
Дел никаких не было. Просто не хотелось быть третьей.
***
В октябре я купила себе пальто. Давно хотела — длинное, шерстяное, тёмно-зелёное. Такое, в котором можно идти по улице в дождь и чувствовать себя нормально. Стоило прилично — я неделю смотрела на него в магазине, мерила, откладывала. Потом купила.
Коллега Маша на работе сказала:
— Красивое. Дорогое?
— Да, — сказала я.
— Но ведь хорошее?
— Очень хорошее.
— Ну и правильно.
Я и сама так думала. Правильно. Это нормально — покупать хорошие вещи, когда можешь. Не переплачивать, но и не отказывать себе в том, что нужно. Восемьсот рублей за термос. Пальто за хорошие деньги. Красная рыба в пятницу.
Это я запомнила из того периода — что экономия не добродетель сама по себе. Что деньги — инструмент, и важно, на что ты их тратишь. Виталий копил на запасной выход. Я теперь трачу на то, что делает каждый день чуть лучше.
Разница принципиальная.
Люда позвонила в ноябре — по делу на этот раз.
— У меня к тебе вопрос профессиональный.
— Слушаю.
— Мой клиент покупает квартиру, там аванс уже прошёл, и выясняется, что продавец взял кредит под залог этой же квартиры три года назад. Кредит закрыт, обременение снято, но клиент нервничает.
— Если обременение снято и это зафиксировано в Росреестре — рисков нет. Пусть запросит свежую выписку из ЕГРН, там всё будет видно.
— Прямо сейчас можно?
— Через Госуслуги — да. Или МФЦ, но там дольше. Выписка об основных характеристиках показывает текущие обременения.
— Поняла. Спасибо, Кать. Ты мне столько раз помогала.
— Это несложно.
— Всё равно. Слушай, как ты вообще? Мы сто лет нормально не разговаривали.
— Нормально. Работаю, Соня хорошо. Хожу на английский.
— Ещё ходишь?
— Уже третий уровень.
— Серьёзно? — Она засмеялась. — Вот это да. Молодец.
— Мне нравится, — сказала я. Это была правда.
***
Декабрь я любила всегда — за короткие дни и за то, что темнеет рано и можно зажечь свет в четыре часа и не чувствовать, что слишком рано. Соня в декабре превращалась в другого ребёнка — ждала Нового года с серьёзностью, писала списки подарков, спорила со мной о том, куда вешать игрушки на ёлке.
В этом году мы с Виталием договорились: тридцать первого она у него, первого — у меня. Или наоборот, как ей захочется. Она выбрала: тридцать первого — у папы, первого приедет ко мне к обеду.
— Тебе не обидно? — спросила меня Маша, когда я рассказала.
— Нет. Она хочет встретить Новый год с папой — это нормально. Первого мы будем вместе.
— Ты очень спокойно ко всему относишься.
— Стараюсь.
— Тяжело?
— Иногда. Не всегда.
Маша кивнула. Она сама была в разводе уже пять лет — у неё двое детей, и она понимала, про что я.
Тридцать первого вечером я сидела дома одна. Поставила ёлку маленькую — Соня помогала её украшать ещё двадцать восьмого. Налила себе бокал вина. Включила что-то тихое, фоном.
В полночь позвонила мама: «С Новым годом, доченька». Люда написала в мессенджер. Маша прислала голосовое — она что-то кричала, на фоне смеялись дети.
Я написала всем ответы. Подошла к окну. На улице уже шли фейерверки — из соседних дворов, с набережной, отовсюду. Небо то там, то тут вспыхивало.
Я смотрела и думала о том, что год был — странным. Не плохим и не хорошим, просто — всё изменилось. Термос, экономия на еде, участок в Приозёрном, разговор на кухне, Люда, холодильник, пальто, английский, конкурс Сони, осень, декабрь.
И вот — январь через минуту.
Я не знала, что в нём будет. Но стояла у окна с бокалом вина, смотрела на фейерверки, и мне было — нормально. Не отлично, не плохо. Нормально. Тихо. По-своему — хорошо.
Часы показали полночь. Я негромко сказала «с Новым годом» — никому конкретно, просто так — и допила вино.