15 мая на Большой сцене РАМТа состоялась премьера спектакля «История одного детства» в постановке Сойжин Жамбаловой по мемуарам Елизаветы Водовозовой. Мы продолжаем серию публикаций к премьере.
БЫЛИНКА
Былинка – это не маленькая былина, а тонкий стебелек. Хотя корень у этих слов один («быть»), смыслы разошлись:
• Былина – то, что было на самом деле (правда, история).
• Былинка – то, что существует, что «сбылось» и выросло. В старину «былием» называли вообще любую растительность.
В русской литературе и фольклоре былинка почти всегда одинока. Если дуб - это мощь, то былинка - это беззащитность. «Как былинка в поле» означало крайнюю степень одиночества, когда у человека не осталось ни родных, ни защиты. Ее часто сравнивали с тонкой девушкой или сиротой: клонит любой ветер, но при этом она невероятно живуча.
«Былинкой» могли назвать и очень худого, изможденного человека. Говорили: «Совсем девка иссохла, в былиночку вытянулась».
ДОМИШКО В ДВЕ ГОРНИЦЫ
В традиционной русской избе «горница» – это не просто комната. Само слово происходит от «горний», то есть «верхний». Изначально горницей называли чистую, парадную комнату на втором этаже (над подклетом), а потом так стали называть любую светлую, парадную комнату, которая отделена от кухни и прихожей.
Если в домишке две горницы, это значит, что жилье хоть и маленькое, но спланировано с претензией на комфорт и достоинство. В одной горнице принимали гостей или обедали, в другой – спали. Это уже не просто крестьянская изба «пятистенка», где все едят и спят вповалку у печи, а вполне интеллигентное, хоть и скромное пространство.
В литературе эта фраза несла и социальный оттенок: бедность, но опрятность - наличие «горниц» говорит о том, что хозяева – люди с запросами: обедневшие дворяне, отставные чиновники или зажиточные мещане.
Сегодня мы бы назвали это «евродвушкой».
ДОРТУАР
Слово пришло к нам из французского языка (dortoir), а корень у него латинский – dormire, что значит «спать». От этого же корня произошло, например, слово дормиторий – спальное помещение монахов в католическом монастыре.
В дортуарах жили лицеисты, кадеты и... да, воспитанницы Смольного института благородных девиц. Условия часто были спартанскими, в дортуарах поддерживали прохладу (около 12-14 градусов), считалось, что это полезно для здоровья и «закаляет характер».
ЛЕТАРГИЯ
В XIX веке медицина еще не умела четко фиксировать смерть (стетоскопы и ЭКГ были либо в зачатке, либо отсутствовали). Летаргию называли «мнимой смертью». Человек мог впасть в глубокое оцепенение: пульс почти не прощупывался, дыхание становилось незаметным, а кожа холодела.
Страх проснуться в гробу (тафофобия) был массовым: газеты то и дело печатали жуткие истории о том, как при переносе могил находили скелеты с задранными крышками гробов или обкусанными пальцами.
Инженерная мысль XIX века работала на опережение страха. Изобретатели патентовали «спасательные гробы» с трубками для воздуха, с колокольчиками на поверхности, к которым вела веревка, привязанная к руке покойного. Правда, реальных случаев спасения благодаря колокольчику история почти не зафиксировала.
В то время летаргия, в отличие от грубой смерти, казалась даже поэтичной – прекрасная дама в белом платье, которая «просто спит» и ждет поцелуя или чуда (привет «Спящей красавице»).
Чтобы убедиться, что это летаргия, а не смерть, врачи тогда шли на крайности: подносили зеркало к губам (не запотеет ли?), прижигали кожу каленым железом или кололи иголками под ногти. Если пациент не вскрикивал – его признавали мертвым.
Николай Гоголь настолько боялся летаргического сна, что в своем завещании просил не хоронить его до тех пор, пока не появятся явные признаки разложения.
МОВЕШКА
Слово произошло от французского mauvaise («плохая»). В дореволюционной России оно было частью «институтского» жаргона (лексикона воспитанниц институтов благородных девиц).
«Мовешками» называли нарушительниц порядка, шалуний или тех, кто не умел держать секреты и доносил начальству.
ОБОЖАНИЕ
«Обожание» в Смольном институте было не просто симпатией, а настоящей субкультурой – пылкой, порой доходящей до фанатизма привязанностью институток к своим кумирам.
Обожали чаще всего старших воспитанниц, учительниц, классных дам или начальницу института, а сильнее всего – членов императорской семьи. Когда государь навещал Смольный, девушки буквально теряли голову: они могли тайком разрезать на кусочки его забытую перчатку или салфетку, за которой он обедал, и спрятать ее на груди как реликвию или даже съесть.
Чтобы доказать глубину чувств, воспитанницы отказывались от еды или ели что-то неприятное (например, мыло или мел), вырезали инициалы кумира на руках или на крышках парт, свои скромные порции сахара или десерты тайком подкладывали на стол объекту страсти.
Начальство официально боролось с «обожанием», считая его вредной экзальтацией. За излишнюю пылкость могли наказать, лишить белого фартука или оставить без обеда. Однако искоренить его было невозможно – оно передавалось от выпуска к выпуску как обязательная часть «институтского духа».
Современные историки считают, что «обожание» было защитной реакцией психики. Девочек забирали из семьи в 6-9 лет и запирали в строгих стенах на долгие годы. В условиях дефицита родительского тепла и жесткой дисциплины им жизненно необходим был выход для накопившихся эмоций.
Это была странная смесь детской игры, первой влюбленности и религиозного поклонения, которая заканчивалась сразу после выпуска, как только «пленницы» оказывались на свободе.
РЕКРУТСКАЯ КВИТАНЦИЯ
В России XVIII–XIX веков забрать в армию могли на 25 лет – фактически на всю жизнь. Рекрутская квитанция это официальная расписка от государства о том, что за конкретную семью или общину рекрут уже поставлен. Квитанцию можно было купить (за огромные деньги), получить в наследство или даже перепродать.
При чем здесь «лоб забреют»?
Когда мужчину признавали годным, ему буквально забривали лоб (выбривали полосу волос от лба до затылка). Это была «живая печать». С такой прической дезертира узнавали в любой толпе за версту – спрятаться или притвориться гражданским было невозможно.
Стоимость рекрутской квитанции менялась, но всегда оставалась заоблачной для простого человека: к 1860-м годам цена могла подниматься до 570–800 рублей серебром в зависимости от региона и дефицита квитанций на рынке.
600 рублей серебром это примерно 1,2-1,5 миллиона современных рублей.
Квитанция была настолько ценной, что ее часто покупали вскладчину целой деревней («миром»), чтобы спасти своего единственного грамотного парня или мастера.
СМЕРД
«Смерд» – не просто старое ругательство, а юридический термин из Древней Руси, за которым скрывается целая социальная драма.
Смерды – это свободные крестьяне-общинники в XI–XV веках. Важно понимать: они не были рабами (холопами). У них была своя земля, лошади и имущество. Но они находились в прямой зависимости от князя – платили ему налоги и выполняли повинности.
Лингвисты до сих пор спорят о происхождении слова, но есть две основные версии:
от праславянского *smьrdъ (смердеть). Намек на тяжелый физический труд, запах пота и земли. Согласно Максу Фасмеру это слово носит отпечаток презрения к земледелию, которое расценивалось как низменное занятие и было уделом рабов и женщин;
от индоевропейского корня, означающего просто «человек» или «зависимый член рода» (родственно латинскому meritus).
В «Русской Правде» (первом своде законов Руси) жизнь смерда ценилась невысоко: за его убийство полагался штраф всего в 5 гривен (для сравнения: жизнь знатного мужа (боярина или дружинника) «стоила» 80 гривен).
Постепенно, из-за огромной пропасти между знатью и крестьянами, слово «смерд» превратилось в презрительное обозначение «ничтожества» или «человека низшего сорта».
Смерды как класс исчезли к XV веку. Большинство из них постепенно превратились в крепостных крестьян, потеряв свою личную свободу, а само слово окончательно ушло в словари бранной лексики.
ШЕРОЧКА С МАШЕРОЧКОЙ
– «Шерочка« и «машерочка» – это обрусевшие французские обращения: Cher (шер) - «дорогой» или «милый» – и Ma chère (ма шер) – «моя дорогая».
В закрытых женских учебных заведениях (например, в знаменитом Смольном институте благородных девиц) воспитанницы постоянно общались между собой на французском. Называя подруг «ма шер», они постепенно превратили изысканное обращение в ласковое русское прозвище.
Главный образ, который стоит за этой фразой, – две девушки, танцующие в паре. В институтах благородных девиц балы были важной частью обучения, но мужчин (кавалеров) туда пускали редко – обычно только родственников или воспитанников дружественных мужских корпусов по особым случаям. Чтобы оттачивать мастерство вальса или менуэта, девушкам приходилось танцевать друг с другом. Одна исполняла партию кавалера, другая – дамы.
Сейчас эта конкретная ирония над «бескавалерным» танцем превратилась в эпитет неразлучных подруг или друзей, которые всегда вместе («ходят парой»), влюбленных, которые живут душа в душу и понимают друг друга без слов. Иногда – с легкой иронией так говорят о людях, которые слишком уж слаженно или даже приторно демонстрируют свою близость.