— Ладно, — выдавил он наконец. — Что сделано, то сделано. Земля у них. Но машину я оставлю. Анна на неё не претендует, я узнавал.
— Машина — бог с ней, — согласилась Ольга. — Забирай, если совесть позволяет.
— Совесть? — Алексей невесело рассмеялся. — Ты всё про совесть, Оль. Ладно, бывай. Некогда мне.
Ольга долго смотрела на телефон, потом положила его на подоконник. На душе было муторно. Она понимала, что разговор ничего не изменил. Что Алексей остался при своём, а она — при своём. И что пропасть между ними только выросла.
Ольга вспомнила детство. Деревня, старый дом, дед на завалинке. Серёга лезет на яблоню за самыми спелыми плодами. Лёшка таскает воду из колодца. И сама она, тонконогая, с косичками, бежит босиком по тёплой пыли. Где всё это? Куда ушло? И почему теперь они, родные брат и сестра, говорят друг с другом словно чужие?
А через две недели от Анны пришло короткое сообщение: «Землю оформили на девочек. Спасибо тебе, Оля. Ты одна помогла. Дай Бог тебе здоровья».
Ольга прочла, улыбнулась, а потом заплакала. Сама не поняла почему. То ли от облегчения, то ли от того, что где-то там, за тысячи километров, у двух маленьких девочек, которых она никогда не обнимала, появился крошечный шанс на будущее. Благодаря ей.
Анна тем временем возвращалась к обычной жизни. Смерть бывшего мужа, оформление наследства, звонки, бумаги — всё это осталось позади. Теперь были будни: школа у Маши, садик у Кати, работа, домашние хлопоты. Валентина Николаевна помогала как могла — сидела с внучками, варила супы, вязала носки. Жизнь текла размеренно, как река в равнине.
Алексей в это же самое время старался забыть о случившемся. Он вернулся к работе, в свой барбершоп с кожаными креслами и дорогими зеркалами. Клиенты его любили: у Алексея был талант. Ножницы в его руках словно оживали, он мог из самой запущенной головы сделать конфетку. Стрижка, укладка, опасное бритьё — он владел всем. И зарабатывал соответственно. Ирина сидела в декрете с маленьким Павликом, так что деньги были нужны.
Машину Сергея он отогнал в гараж и занялся ремонтом. По выходным, надев старую куртку и взяв ящик с инструментами, Алексей возился под капотом, что-то подкручивал, менял, чистил.
Но беда уже стояла на пороге.
Случилось это в субботу. Алексей, как обычно, с утра ушёл в гараж. День был морозный, солнечный, снег скрипел под ногами. В гараже он включил обогреватель, закурил, открыл капот. Предстояло заменить топливный насос — старая деталь барахлила, двигатель чихал и глох на холостых. Алексей повозился минут сорок, открутил старый насос, поставил новый, всё подсоединил. Оставалось проверить.
Он повернул ключ зажигания. Двигатель схватился, заурчал ровно. Алексей удовлетворённо кивнул и вышел из машины, чтобы ещё раз осмотреть соединения. И в этот момент что-то случилось.
То ли искра от старой проводки, то ли какая-то техническая неисправность, которую он не заметил, то ли просто роковое стечение обстоятельств — но под капотом вдруг что-то гулко хлопнуло. Потом ещё раз, громче. Повалил дым, едкий, чёрный, пахнущий горелой резиной. Алексей отшатнулся, но не успел — через секунду раздался взрыв.
Ударная волна отбросила его к стене гаража. Он ударился спиной о верстак, с которого посыпались банки с болтами и гайками. В ушах зазвенело, перед глазами поплыли цветные пятна. И только потом пришла боль. Дикая, нестерпимая, режущая. Алексей посмотрел на свою правую руку и не сразу понял, что видит. Вместо указательного и среднего пальцев — ничего нет. Он закричал от ужаса, от понимания того, что произошло.
Как он выбирался из гаража, как вызывал скорую, как его грузили на носилки — это всё прошло словно в тумане. В больнице, уже после операции, когда хирурги сделали что могли (а могли они немного — оба пальца пришлось ампутировать до средней фаланги), Алексей лежал на койке и смотрел в белый потолок. Боль притупили лекарствами, но внутри разрасталась другая боль — глухая, ноющая, безысходная.
Прибежала Ирина, заплаканная, бледная. Увидела забинтованную руку мужа и зарыдала в голос.
— Лёшенька, как же так? Что же теперь будет?
— Не знаю, — еле слышно ответил он. — Не знаю, Ир. Кажись, всё.
— Да что ж за машина такая проклятая! — причитала Ирина. — Говорила я — не трогай! Чужая вещь! Серёжкина! Он на ней свою беду наездил, а теперь и до нас добралась!
— Замолчи, — попросил Алексей.
Но сам думал о том же. В голове крутились обрывки мыслей: машина, Серёга, пожар, справка о смерти, Ольга, Анна, девочки… Неужели и вправду — проклятие? Или просто случайность, каких тысячи? Он не знал ответа. Знал только одно: пальцы не вернуть. И работа, которой он гордился, больше не для него. Из престижного барбершопа пришлось уволиться. Какое там бритьё опасной бритвой, когда рука трясётся и не хватает двух пальцев, а третий не сгибается?
Алексей лежал в палате и смотрел в потолок. Молчал день, два, три. А на четвёртый не выдержал — взял телефон здоровой рукой и набрал Ольгу.
— Алло, Оль. Это я.
— Лёша? — голос у сестры был встревоженный. — Что-то случилось? Ты не звонил давно.
— Случилось, — он хрипло усмехнулся. — Помнишь, ты мне про Бога говорила? Ну вот, похоже, твой Бог существует. И он мне пальцы оторвал.
— Что?! — Ольга чуть не выронила трубку. — Какие пальцы? Ты о чём?
И он рассказал. Всё, без утайки. А когда он закончил, долго молчала. Потом тихо произнесла:
— Лёш, мне очень жаль. Правда. Я не желала тебе зла. Ты же брат мне.
— А я Анне и её девкам желал, — глухо сказал Алексей. — Ты это знаешь. Я хотел их без ничего оставить. И вот теперь сам без ничего. Без работы, без пальцев… Кто я теперь? Инвалид.
— Не говори так. Придумаешь что-нибудь. Ты всегда был головастый.
— Головастый? — он горько хмыкнул. — Голова без рук — это чучело огородное. Всё, Оль.
Ольга не нашлась, что ответить. Да и что тут скажешь? «Поделом»? Нельзя. «Прости»? Не за что. Она просто сказала:
— Держись, Лёш. Я за тебя молиться буду.
— Молись, — безразлично ответил он. — Может, хоть твои молитвы помогут. Мои-то уже не долетят.
Зима в тот год легла на город тяжёлым, свинцовым одеялом. Сугробы выросли по пояс, дороги заледенели, а небо было неизменно серым, словно кто-то забыл его покрасить. Алексей выписался из больницы в середине декабря.
Дома было не легче. Ирина, измученная больницей, беготнёй и плачем, осунулась, подурнела. Павлик капризничал, не понимал, почему папа не может играть с ним, как раньше. Алексей сидел на диване, смотрел в телевизор и ничего не видел. Правая рука, ещё в бинтах, лежала на подушке и ныла тупой, ноющей болью. Левая — целая, но что с неё толку? Он пробовал держать ложку, писать, застёгивать пуговицы — получалось плохо. Тело ещё не привыкло к увечью.
Он замкнулся в себе. Перестал звонить друзьям, не отвечал на сообщения. Стыдно было. Стыдно показаться перед бывшими коллегами, перед клиентами, которые привыкли видеть его холёным, уверенным, с идеальной стрижкой и дорогими часами на запястье.
Ирина пыталась поддержать, но у неё самой опускались руки. Каждый вечер она ложилась рядом с мужем, обнимала его, шептала: «Ничего, Лёш, прорвёмся». А сама думала: «Как? Как прорваться, если он даже из дому выходить не хочет?».
— Лёш, я тебя прошу — не отчаивайся. Мы справимся. Ты не один. У тебя сын, у тебя я. Мы любим тебя.
— Любите? — он криво усмехнулся. — А за что меня любить-то? Я вор, Ир. Я брата родного обокрал. Девчонок его без наследства хотел оставить. Я же всё это делал, ты же знаешь. И ты меня не остановила.
Ирина опустила голову.
— Я тоже виновата, — прошептала она. — Я молчала. Я думала — так лучше. Для нас лучше. А выходит — только хуже.
— Вот именно, — Алексей закрыл глаза. — Хуже.
Они долго сидели молча. Каждый думал о своём. Потом Алексей сказал:
— Я завтра Ольге позвоню. Надо поговорить.
— О чём?
— Обо всём. О жизни. О том, что она была права, а я — нет.
Звонок этот состоялся на следующий день. Ольга, услышав голос брата, напряглась — она ждала худого. Но Алексей говорил спокойно, почти устало.
— Оль, я тут подумал… Ты извини меня. За всё. За Серёгу, за похороны эти дурацкие, за наследство. Ты правильно сделала, что Анне сказала.
— Лёш… — у Ольги перехватило горло. — Я не хотела тебе зла. Я просто хотела, чтобы справедливость была.
— Знаю. И она, выходит, есть. Вот, — он поднял искалеченную руку, посмотрел на неё, — моя справедливость. Пальцев нет, работа накрылась. Я теперь инвалид, Оль. Это мне за всё.
— Не говори так, — Ольга всхлипнула. — Это случай. Просто случай.
— Случай? — Алексей покачал головой. — Нет, Оль. Таких случайностей не бывает. Я на Серёжкиной машине покалечился. Это не случай. Это воздаяние.
Ольга не нашлась с ответом. Да и что тут скажешь? Она сама думала так же. С того самого дня, как узнала о взрыве в гараже, её не отпускала мысль: «Бог наказал». Просто и страшно.
Но судьба, видно, решила, что испытания Алексея ещё не окончены. Потому что новая беда не заставила себя ждать.
Началось с того, что Ирина стала быстро уставать. Сначала Алексей не придал значения — понятно, нервотрёпка, недосып, маленький ребёнок на руках. Но потом появились синяки. На ногах, на руках — словно от лёгких прикосновений. И бледность. Такая, что даже соседка, забежавшая за солью, ахнула:
— Ириша, ты что — болеешь? На тебе лица нет!
Ирина отмахивалась, говорила — ерунда, пройдёт. Но не проходило. Стало хуже: поднялась температура, начали кровоточить дёсны. Алексей, пересилив себя, заставил жену пойти к врачу. Пошли вместе, в районную поликлинику. Сдали анализы. Потом ждали. День, два, три.
На четвёртый день их вызвали в онкологический диспансер.
Когда врач произнёс слово «лейкоз», Алексей сначала не понял. Просто не осознал. А когда осознал — пол ушёл из-под ног.
— Как? — только и смог выдавить он. — Откуда? Она же молодая…
— Сейчас главное — начать лечение. Шансы есть, но потребуется химиотерапия, возможно, пересадка костного мозга. Это долго, тяжело и дорого.
— Мы… мы справимся, — прошептала Ирина, хотя в глазах у неё стоял ужас.
— Конечно, справимся, — Алексей сжал её руку здоровыми пальцами. — Ты только держись. Всё будет хорошо.
Но сам не верил. Выходя из диспансера, он думал: «Вот и всё. Сначала я, теперь она. А что дальше? Павлик? Кто его растить будет?».
Вечером он снова позвонил Ольге. На этот раз голос у него был надломленный.
— Оль, у Ирины рак. Лейкоз.
Ольга охнула.
— Господи! Лёш, что говорят врачи?
— Говорят — лечить надо. Долго, дорого. А у меня ни работы, ни денег толком. Всё, что было, уже потратили. Оль, я не знаю, что делать. Я… я боюсь.
Он замолчал, и в трубке слышалось только его сдавленное дыхание.
— Лёш, — Ольга говорила быстро, пытаясь скрыть дрожь в голосе. — Я помогу. Сколько смогу — пришлю. У меня отложено немного. И кредит попробую взять, у нас тут можно. Ты главное сам не падай. Ирине ты сейчас нужен сильный.
— Да какой я сильный? — он усмехнулся. — Я инвалид безработный. У меня рука не работает и голова не варит. Что я могу?
— Можешь. Быть рядом. Держать за руку. Варить суп. Сидеть у койки. Это и есть самое главное, Лёш. Поверь мне.
Алексей молчал. А потом вдруг сказал то, что мучило его все последние дни:
— Оль, а может, это тоже мне? За грехи мои? Сначала пальцы, теперь Ирина. Что дальше? Павлик? Я этого не переживу. Слышишь? Не переживу.
— Лёш, прекрати! — Ольга почти крикнула. — Не смей так думать. Болезнь — это не кара небесная. Это просто болезнь. Случайность, генетика, экология — что угодно. Но не наказание. Ты понял меня?
— Я не знаю, — глухо ответил он. — Я уже ничего не знаю.
Он повесил трубку и долго сидел в темноте, глядя в одну точку. Мысли путались, наползали одна на другую. Пальцы. Барбершоп. Серёга. Похороны. Справка о смерти. Анна. Девочки. Ольга. Деньги, присланные сестрой. Машина, взорвавшаяся в гараже. И теперь — Ирина. Его Ирина, с которой он прожил десять лет. Которая терпела его характер, его амбиции, его жадность. Которая молчала, когда он прикарманивал чужие деньги. Которая теперь лежала в спальне, бледная как полотно, и делала вид, что спит.
Он подошёл к кровати, сел рядом, погладил жену по голове. Ирина открыла глаза.
— Лёш, ты чего не спишь?
— Не хочу… Ир, прости меня.
— За что?
— За всё. За то, что я такой. За то, что ты из-за меня страдаешь.
— Глупый, — она слабо улыбнулась. — Я не из-за тебя. Ты же рядом. Это главное.
— Рядом, — повторил он. — Но какой от меня толк?
— Толк есть, — Ирина закрыла глаза. — Ты Павлику нужен. И мне. Мы справимся. Вот увидишь.
Болезнь Ирины прогрессировала медленно, но неотвратимо. Химиотерапия давалась тяжело, тело слабело с каждым днём. Павлика пришлось отвезти к тёще, в деревню. Ирина плакала, расставаясь с сыном, но Алексей настоял. Теперь они остались вдвоём.
Алексей почти не спал. Ночами он сидел на кухне, курил в форточку и думал. Думал о том, как странно устроена жизнь. Когда-то он был преуспевающим, с деньгами, с планами, с уверенностью в завтрашнем дне. Теперь — нищий инвалид с умирающей женой. И что самое паршивое — он не мог не связывать это с тем, что случилось год назад. С Серёгой, с наследством, с обманутыми племянницами. В голове крутилась Ольгина фраза: «Бог всё видит».
Однажды вечером, когда Ирина забылась тревожным, прерывистым сном, Алексей набрал номер, который когда-то стёр из памяти. Анна. Номер дала Ольга — на всякий случай. Сказала: «Пригодится». И вот пригодился.
Гудки шли долго. Потом раздался щелчок, и спокойный, немного удивлённый голос произнёс:
— Алло?
— Анна? Это Алексей. Серёгин брат.
— Я слушаю, — наконец сказала Анна. Голос был ровный, но в нём слышалась настороженность. — Что ты хотел?
— Я… — он замялся. — Я просто позвонить. Сказать… сказать, что я был неправ. Тогда, год назад. С наследством. Прости меня.
Анна молчала. Потом тихо спросила:
— Что-то случилось?
— У меня жена умирает. Рак. И я теперь понимаю. Каково это — терять. И каково это — когда твоих детей могут оставить без всего. Я не хочу, чтобы на мне этот грех висел. Ты прости меня. Если сможешь.
Анна глубоко вздохнула. Она не ожидала такого звонка.
— Я услышала тебя, — сказала она медленно. — И я тебя прощаю. Не ради тебя, а ради своих девочек.
— Спасибо, — выдохнул Алексей. — Спасибо тебе. Я… я, наверное, никогда их не увижу. Но пусть у них всё будет хорошо. Правда.
— У них и будет хорошо, — сказала Анна. — А ты… Держись.
Она положила трубку. Алексей ещё долго сидел с телефоном в руке, глядя в темноту за окном. На душе было странно: и тяжесть, и облегчение одновременно. Словно он сбросил с плеч мешок, который тащил целый год.
*****
Весна пришла неожиданно. Снег сошёл за неделю, река вскрылась, и по улицам потекли мутные ручьи. Ирине стало чуть лучше — врачи сказали, что наступила ремиссия. Ненадолго, может быть, но всё-таки. Она даже начала вставать, понемногу ходить по комнате, есть с аппетитом. Алексей не обольщался, но маленькая надежда в груди всё-таки затеплилась.
Павлика привезли обратно. Мальчик за зиму вытянулся, повзрослел, стал серьёзным не по годам. Увидев мать, он бросился к ней, обнял, заплакал. Ирина гладила его по голове, шептала: «Тише, родной, тише. Всё хорошо. Мама выздоравливает». Алексей стоял в дверях, смотрел на них, и сердце щемило от любви и страха.
Ольга по-прежнему звонила каждую неделю. Она высылала деньги — немного, сколько могла, но и это было подспорьем. Алексей сначала отказывался, стыдился, но Ольга резко обрывала:
— Не дури. Ты мой брат. Отец моего племянника. Я помогу.
И он брал. Куда деваться?
Как-то раз, поздним апрельским вечером, Алексей вышел во двор. Воздух был влажный, пахло оттаявшей землёй и чем-то неуловимо весенним — то ли почками, то ли первой травой. Он подошёл к гаражу, открыл скрипучую дверь, включил свет. Серебристый седан стоял в углу, покрытый пылью и сажей. Раскуроченный капот, вырванные провода, пятна масла на бетонном полу — следы того самого взрыва. Алексей долго смотрел на машину, потом подошёл, погладил холодный металл.
— Вот и всё, Серёга, — сказал он вслух. — Твоя взяла. Ты умер, а меня искалечила. Но я жив пока. И Ирина жива. И Пашка. А ты прости меня. Продам я эту развалюху, хоть на запчасти и деньги Анне отдам.
Он постоял ещё минуту, потом вышел, плотно закрыл дверь и задвинул засов. С того дня он больше в гараж не заходил. Машину продал через месяц, по дешёвке, какому-то перекупщику. Тот приехал на эвакуаторе, осмотрел «труп», цокнул языком, отсчитал мятые купюры. Алексей взял деньги, не глядя сунул в карман, а на следующий день отправил их Анне.
А осталась у него — израненная рука, больная жена, маленький сын и горькое, запоздалое понимание простой истины, которую когда-то пыталась втолковать ему сестра, а он отмахивался: «За всё в этой жизни приходится отвечать».
Теперь он знал это на собственной шкуре. Знал, когда менял Ирине постель, пропитанную потом и лекарствами. Знал, когда считал копейки до зарплаты. Знал, когда просыпался ночью в холодном поту от одной и той же мысли: «А что, если завтра её не станет?».
И однажды, сидя на лавочке во дворе больницы, ожидая, пока Ирине сделают очередной анализ, он вдруг ясно и отчётливо понял. Нет, не то чтобы ему открылось что-то свыше. Просто внутри что-то улеглось, встало на свои места. Он понял, что его наказание — это страх. Тот самый страх, который он когда-то, сам того не ведая, поселил в сердце Анны и её девочек. Страх перед будущим, перед неопределённостью, перед тем, что у тебя могут отнять последнее. Он тогда не думал об этом. А теперь проживал сам — от и до.
И это, пожалуй, было справедливо.
Конец июля выдался душным и грозовым. Однажды вечером, когда тяжёлые тучи нависли над городом, Алексей стоял на балконе и курил. Где-то вдалеке гремел гром, вспыхивали зарницы. Ирина спала, Павлик смотрел мультики, приглушив звук. Всё было тихо, мирно, почти обыденно. Алексей затушил сигарету, посмотрел на небо и прошептал:
— Я понял. Слышишь? Я всё понял. Только не забирай её. Пожалуйста.
Небо не ответило. Но дождь, хлынувший через минуту, был тёплым и пах летом. Словно кто-то большой и невидимый всё-таки услышал.
Ирине предстояли ещё месяцы лечения, Алексею — поиски новой работы и новой опоры в себе, Павлику — взросление, а Маше и Кате — целая жизнь впереди. Но что-то важное уже случилось. Что-то сдвинулось, треснуло, раскололось. И из этих осколков, как из кусочков разбитого зеркала, начала складываться новая картинка.
Потому что правда, какой бы горькой она ни была, всё равно лучше, чем ложь. А возмездие, даже самое суровое, лучше, чем безнаказанность. Потому что оно даёт надежду на то, что справедливость в мире всё-таки существует…. там, высоко, куда мы редко поднимаем глаза. Но иногда — очень надо.