Нью-Йорк середины XIX века продавал молоко как символ здоровья. Белое, чистое, почти домашнее. Но за этой картинкой скрывались коровники у спиртзаводов, тяжелый запах браги и животные, которых кормили тем, что оставалось после производства алкоголя.
Речь шла о зерновой барде, остатке после брожения и перегонки виски и другого крепкого спирта. Эта горячая кислая масса стоила дешево, поэтому ею заменяли нормальный корм. Коровы слабели, болели, покрывались язвами, а молоко от них становилось жидким, синеватым и выглядело тревожно даже без проверок. Не случайно такое молоко получило мрачное название «молочное пойло».
Чтобы товар можно было продать, в молоко добавляли воду, мел, муку, иногда гипс или крахмал. После этого его везли в лавки и на рынки как обычный продукт для семей, в том числе для младенцев.
Именно дети оказались главными жертвами этой схемы. В те годы в Нью-Йорке говорили о тысячах больных младенцев и очень высокой детской смертности, связанной с плохим молоком. Точную цифру назвать трудно, потому что учет тогда был слабым, но в прессе и докладах реформаторов встречались оценки в несколько тысяч детских смертей в год, где «молочное пойло» называли одной из причин.
Перелом наступил после журналистских расследований и общественного шума. Громких массовых приговоров почти не последовало, но часть ферм закрыли, контроль усилили, а торговля молоком оказалась под постоянным подозрением. Эта история стала ранним толчком к санитарным реформам и к более жесткому надзору за продуктами в городе.