Игорь, её взрослый сын, подавился воздухом. Он отложил газету, которую, впрочем, не читал, и уставился на мать.
— Мам, ты сейчас... в каком смысле «поменять»? Как перегоревшую лампочку? — нервно усмехнулся он. — А Лена-то в курсе, что она расходный материал?
Глафира Евгеньевна поджала тонкие губы, и без того обведённые сеточкой морщин. Она была похожа на старую, но всё ещё крепкую хищную птицу, которая случайно залетела в хрущевку и осталась в ней навсегда.
— Не паясничай, Игорь. Это не смешно. Я вчера слушала под дверью. Она опять тебя пилила. «Игорь, почему ты не записался к стоматологу? Игорь, почему мы не летаем в отпуск, а копаемся в этой проклятой картошке?» — передразнила она высоким, скрипучим голосом. — Она тебя не уважает. Ты для неё — просто функция, добытчик, который не добыл мамонта нужного размера.
— Мама, под дверью слушать — это диагноз, — Игорь потёр переносицу, чувствуя, как к вискам приливает кровь. — Мы обсуждали мой больной зуб и наш семейный бюджет. Это называется «разговор». Лена беспокоится, что я запустил здоровье.
— Беспокоится она! — фыркнула старуха, поднимаясь. Она прошлась по комнате, поправляя вышитые салфетки на спинках кресел — ритуал, означавший высшую степень волнения. — Это не беспокойство, это контроль. Она хочет вылепить из тебя какого-то успешного менеджера с голливудской улыбкой. А ты у меня мальчик творческий, тонкий. Физик! Она твою душу сушит.
Игорь встал. Он был высок, сутул, с залысинами и добрыми глазами, в которых сейчас плескалась многолетняя усталость. Усталость от вечного противостояния двух женщин. Одна — властная мать, вторая — не менее сильная, но более прямая жена.
— Мама, Лена — единственный человек, который заставил меня сходить к гастроэнтерологу, когда у меня началась язва, — тихо сказал он. — Пока ты говорила, что это «от нервов» и поила меня святой водой, она тащила меня в платную клинику. Она не пилит, она... она хочет, чтобы я жил дольше.
— Жил?! — Глафира Евгеньевна резко обернулась. В её глазах блеснули слезы. — Ты называешь это жизнью? Я вчера зашла к вам за солью. Ты стоял на табуретке и мыл окна. Ты! Ученый! Кандидат наук! Моет окна, потому что «у Леночки аллергия на бытовую химию». Она сделала из тебя прислугу. Она извела тебя!
Игорь горько усмехнулся. Он вспомнил тот вечер. Лена тогда тихо подошла сзади, когда он слезал с табуретки, обняла его за талию и прошептала: «Спасибо, родной. Я знаю, как ты ненавидишь это занятие. Завтра сама попробую, только в маске». Она не пилила. Она была благодарна.
— Мама, — он шагнул к ней. — Я мою окна раз в полгода. И я делаю это, потому что люблю её. Понимаешь? Люблю. Мне нравится видеть её счастливой. Ты же сама учила меня: «Не ленись помогать женщине».
— Я учила помогать матери, а не чужой тетке! — взвизгнула Глафира Евгеньевна и тут же осеклась, прижав ладонь ко рту. Слово вылетело — не воробей.
Повисла звенящая тишина. Игорь смотрел на мать так, будто видел впервые в жизни. Так вот оно что. Чужая тётка. Спустя пятнадцать лет брака. Чужая тётка.
— Вот как... — выдохнул он. — Значит, она чужая. А я тогда кто? Твоя собственность? Инструмент для мести?
— Игорек, я не то имела в виду... — засуетилась мать, но поздно. Дракон, сидевший в ней, вырвался наружу.
— Нет, мам, ты имела в виду именно это! — голос Игоря сорвался на крик. Он хватил стул, стоявший рядом, и с грохотом поставил его на место, заставив старуху вздрогнуть. — Ты всю жизнь тащила меня. Ты развела меня с первой женой! Помнишь Таню? Милая, тихая Таня, которая, по твоему мнению, была «глупой провинциалкой». Ты каждый день говорила мне: «Сынок, тебе срочно нужно менять жену!» Я был слаб, я был молод. Я поменял. И что? Я был счастлив без неё? Нет!
Глафира Евгеньевна попятилась к серванту, инстинктивно заслонив собой хрустальные фужеры.
— Но Лена... Лена — это другое, — оправдывалась она. — Та была простушка, а эта — хищница. Она смотрит на меня, как на пустое место!
— Потому что ты её в упор не видишь! Ты за пятнадцать лет ни разу не поздравила её с днём рождения первой. Ты демонстративно называешь её «Еленой», хотя она просила: «Просто Лена». Ты даришь ей на Восьмое марта гель для душа, как уборщице в поликлинике! А она... — у Игоря перехватило горло. — Она каждый год покупает тебе билеты в Мариинку, зная, что ты обожаешь балет. Она сидит с тобой в больнице, когда я в командировках, хотя после этого плачет ночами от твоих оскорблений. Она — святой человек, мама. Святая!
В комнате повисла душная тишина. Слышно было только, как на кухне капает из неплотно закрытого крана вода — кап, кап, кап — отсчитывая секунды до катастрофы.
Дверь в коридоре скрипнула. Они не слышали, как повернулся ключ в замке. На пороге комнаты стояла Лена. Она была ещё в плаще, в руках держала тяжелые пакеты с продуктами. Лицо её было белым, как простыня.
— Лена... — выдохнул Игорь, бросаясь к ней. — Ты давно...?
— Достаточно, — её голос звучал ровно, но пакеты в руках предательски дрожали. — Достаточно, чтобы понять, что я «чужая тётка», которая извела твоего сына.
Она прошла на кухню и аккуратно, слишком аккуратно поставила пакеты на стол. Грохот стеклянной банки с молоком о столешницу прозвучал как выстрел.
— Леночка, — Глафира Евгеньевна растерянно моргала. Она не ожидала, что спектакль, рассчитанный на одного зрителя, увидит второй. — Вы не так поняли. Это семейное. Мать и сын. Мы просто...
— Срочно меняй жену? — Лена резко обернулась. В её глазах стояли слёзы, но она не позволяла им пролиться. — Я пятнадцать лет, Глафира Евгеньевна, пыталась понять, что я делаю не так. Я мыла полы в вашей квартире, когда вы болели. Я терпела ваши оценки моего супа («пересолен, Игореша такой не любит»). Я уговаривала Игоря не отдавать вас в дом престарелых, хотя вы мне всю плешь проели. Я думала, может, я просто вам не нравлюсь как человек. А вы, оказывается, считаете меня отработанным материалом.
Лена перевела взгляд на Игоря. В этом взгляде читалась мука.
— А ты? — спросила она тихо. — Ты сейчас кричал, что я святая. Но ты знал. Двадцать лет назад она заставила тебя уйти от Тани. И ты знал, что сейчас она делает то же самое. И ты молча слушал. Ты снова сел на эту табуретку и ждал, когда мама вынесет вердикт.
— Лена, ты не понимаешь... Я защищал тебя! Я кричал на неё! — Игорь схватил жену за руку.
— Ты кричал, — Лена высвободила руку. — А надо было просто прекратить это раз и навсегда. Ещё двадцать лет назад. Ты не женился на мне, Игорь. Ты так и остался женат на маме. А я — так, любовница при вашем тандеме. Третий лишний.
Глафира Евгеньевна, видя, что ситуация полностью вышла из-под контроля, попыталась включить «тяжелую артиллерию». Она схватилась за сердце.
— Ох... что-то мне дурно... Игореша, «скорую», — прохрипела она, оседая на диван.
Лена смотрела на этот спектакль с каменным лицом. Она медленно расстегнула плащ, бросила его на стул.
— Не трудитесь, Глафира Евгеньевна, — ледяным тоном произнесла она. — Я сама уйду. Менять меня не придётся, я не сломалась — я самоизносилась.
Она повернулась к двери в спальню.
— Куда ты?! — крикнул Игорь. Его трясло. Он метался между матерью, лежащей на диване с закатившимися глазами, и женой, уходящей в другую комнату.
— Собирать вещи, — бросила Лена. — И да, Игорь... Когда будешь искать следующую жену, ищи сразу с дипломом сиделки и справкой о лояльности от психиатра. Для твоей матери.
Она скрылась в спальне, хлопнув дверью. Игорь стоял посреди комнаты, разрываясь на две части. Глафира Евгеньевна осторожно приоткрыла один глаз, проверяя обстановку, и, увидев, что сын на неё не смотрит, быстро закрыла его снова, изобразив глубокий обморок.
Игорь бросился не к шкафу с валокордином, а к двери спальни.
— Лена! Лена, открой! — он колотил кулаком по деревянной двери, чувствуя, как внутри всё рушится. — Мама... мама, скажи ей! Скажи, что ты не это имела в виду!
С дивана донесся лишь жалобный стон, а из-за двери спальни — звук выдвигаемых ящиков и сухие, скупые рыдания.
Игорь опустился на корточки, прислонившись спиной к косяку. Он понял простую вещь, которую не понимал сорок лет: компромисс между матерью и женой — это всегда война на выживание. И в этой войне погибает муж.
— Ну что, мам? — горько спросил он в пустоту, глядя на лежащую старуху. — Довольна? Ты снова меня развела. Только теперь я уже не мальчик. И новая жена мне не нужна. Мне нужна была эта. Одна. Единственная.
В ответ Глафира Евгеньевна резко села на диване, и её лицо, потеряв всякую театральность, стало жестким и злым.
— Ничего, — сказала она, поправляя прическу. — Перебесится. Некуда ей идти. Институтские подружки да ты. Вернется. А нет — и слава богу. Проживем вдвоем. Я, сынок, тебя всегда любила и знала, что для тебя лучше.
Игорь посмотрел на неё пустыми глазами и вдруг засмеялся. Смех был страшный, лающий.
— А для меня что лучше, мама? Котлеты с макаронами по-флотски и одиночество под звуки сериалов? Мне сорок лет. А я всё ещё твой сынок. Знаешь... Лена права.
Он поднялся с пола и взял с вешалки свою куртку.
— Ты куда? — в голосе матери впервые за вечер послышался настоящий страх.
— Пойду пройдусь, — глухо сказал он, не оборачиваясь. — И, мама... Пока меня нет, постарайся поменять что-нибудь в себе. А не жену мне.
Он вышел в подъезд, гулко хлопнув тяжелой железной дверью. В квартире остались две женщины — одна в спальне, другая на диване, — и пятнадцать лет вражды, разъевшие всё, что можно было любить.