В деревне Талица, что приткнулась на взгорке у самого леса, все друг про друга всё знали. Знали и про Фросю. Вернее, про бабу Фросю теперь, хотя в деревне ее редко кто звал по имени, чаще всего называли - «та, с краю», потому что жила она в ветхой избушке на околице, последней перед логом.
Родительский дом был старый, еще от деда. Родители рано умерли, вернее утонули в речке весной, когда возвращались из соседнего села затемно на лошади и попали в полынью. Так лошадь с санями ушла под лед, а с ней и родители Фроськи и Маруси. Взрослыми были уже сестры. Маруся замужем, когда случилось несчастье с их родителями.
А выросла Фрося в семье простых, работящих колхозников. Была она младшей, старшая сестра Маруся, девка серьезная и ладная, нянчилась с ней, пока родители в поле пропадали. Маруся и в школу Фросю собирала, и косички ей заплетала, и от местных мальчишек, если что, грудью закрывала.
Фроська росла шустрой, глазастой, с веселым нравом, но с самого детства было в ней что-то зыбкое, неосновательное. Выросла - все при ней: и косы русые, и фигура ладная, и смех звонкий, от которого у парней сердце екало. Да только вышла она непутевой. Рано пристрастилась к папиросам, которые тайком у мужиков стреляла, а там и до самогонки дошло.
Маруся, уже замужняя, пыталась ее унять, стыдила, но Фрося только отмахивалась:
- Жизнь одна, хочу - пью, хочу - гуляю. И ты мне не указ…
Крутилась она возле приезжих, которых в Талицу то на лесоповал, то на стройку засылали.
Подкатил к ней один приезжий:
- Фрося, давай погуляем вечерком после танцев в клубе, - а она и согласилась.
Клуб уже закрывался и приезжий парень обняв Фросю, повел ее в васильковое поле. Там на копне соломы и случилось у них все в эту же ночь. Потом еще несколько раз встретились.
От такого вот заезжего, красивого да речистого, и понесла. Он, как узнал, в тот же день и сбежал, только его и видели.
Как только почувствовала Фроська неладное, побежала к старшей сестре Марусе.
- Ой, Марусь, понесла я…что делать-то? – испуганно спрашивала она сестру. – Не нужен мне этот ребенок, совсем не нужен. А этот…как узнал, так и след его простыл…
Маруся, как могла успокоила младшую непутевую сестру:
- Рожай, я воспитаю, ежели не нужен тебе ребенок, а избавляться - это грех. Тем более доктор сказал не смогу я больше рожать, так и вырастет рядышком с моим Федькой твой подкидыш…
Фрося не убивалась долго. Родила девочку, назвала Ниной, покормила месяц-другой, а как поняла, что возня с пеленками мешает ей жить той жизнью, к которой она привыкла, собрала узелок, отнесла дочку Марусе и сказала просто:
- Забирай, как и договаривались. Ты баба справная, у тебя свой сын есть, двум легче. А я не могу, душа не лежит.
Маруся, хоть и свой был сын у нее, молча приняла ребенка, только вздохнула тяжело. С тем и пошло. Нина росла у тетки, звала ее мамой, а родную мать видела редко, когда та, подвыпившая, заходила в гости, чтобы похвастаться обновкой или пожаловаться на жизнь. Потреплет Нину по голове, сунет конфетку мятую и уйдет, растворится в сумерках, пропахшая дешевым табаком.
Нина подрастала, любила маму свою Марусю, играла с братом. Хоть и забегала все-так же иногда Фрося к ним, но дочка встречала ее равнодушно, как чужую тетку. Правда пару раз брала она Нину и уходила с ней на васильковое поле, будто веря, что проснется однажды в девочке память и назовет она Фросю мамой.
Не добившись ответной ласки от дочки, вновь приводила ее к Марусе и уходила. Правда лила крокодиловы слезы от обиды, видимо материнский инстинкт никуда не делся. Поднималась тоска. Вспоминала она того приезжего, свидание за околицей, запах свежей, обмолоченной соломы, его поцелуи… А потом пересуды односельчан, боль при родах и душевная маета от того, что дочка связала ее по рукам и ногам.
Образ жизни Фроси был прост и незатейлив, как сорная трава. Днем она отсыпалась после вчерашнего, занавесив окна старым тряпьем. Просыпалась ближе к вечеру, долго и хмуро курила на крыльце, щурясь на солнце.
Был в ее жизни один случай, особенный. Таких историй у Фроси, может, и много перебывало, но эта царапнула по сердцу глубже прочих, хоть она и не признавалась в том никогда. Прислали в Талицу нового фельдшера. Из районной больницы прибыл, потому что старенькая ихняя Пелагея совсем слегла.
Звали фельдшера Захаром Ивановичем, был он мужчина уже в годах, далеко за сорок, с тяжелыми руками и усталыми глазами. В Талице говорили:
- Семейный, а сюда по распределению, видать, от жены отдохнуть.
Жена и взрослые дети остались в районном центре, а он мотался по вызовам на стареньком мотоцикле с коляской, лечил деревенских от радикулита и давления, ставил уколы и выписывал бюллетени.
Фросе тогда тридцать стукнуло. Вся в своем репертуаре - с папироской, с острым языком, но еще по-деревенски свежая, ядреная, как молодое яблочко. Встретила она фельдшера у колодца. Он подъехал воды напиться, а она как раз коромысло с ведрами поднимала. Зацепилась ведром за цепь, чертыхнулась сочно, поправила платок. Захар посмотрел на нее, на то, как ловко она справилась, как блестят глаза из-под платка, и усмехнулся в усы.
- Однако, какая сдобная, ядреная, - подумал он и спросил, - а что вода у вас в колодце холодная?
- Страсть, как холодна, - ответила улыбаясь Фроська, - а ты фельдшер наш новый, - сразу же не церемонясь, перешла на «ты», - слышала, бабы говорили в магазине.
- Да, приехал вот из района, - ответил Захар, еще раз оценивающе взглянул на нее и удалился на своем трескучем мотоцикле.
Так и завязалось. Сначала - взгляды. Он наведывался к ней в дом якобы давление проверить, у кого только его в деревне не было, а сам засиживался на крыльце. Она его чаем поила с мятой, которую сама же на огороде и рвала, и слушала его разговоры про город, про книги, про жизнь правильную.
Захар был для Фроси человеком из другого мира - серьезный, степенный, пахнущий не перегаром и махоркой, а чистыми бинтами и мылом. Он говорил негромко, убедительно, и Фрося рядом с ним вдруг начинала чувствовать себя какой-то значительной. Она даже курить при нем стеснялась, прятала папиросы в рукав.
Захар, опытный мужик, знал, что делает. С ним Фрося расцветала, становилась ручной. Он привозил ей то конфет, то платок новый, то мыло душистое.
- Захар, ты женат, а чего жену сюда не привезешь, - спрашивала Фрося.
Про жену он говорил редко, глухо:
- Тяжело с ней, Фрося. Не понимает она меня.
А Фрося и рада была верить. Думала, вот он, тот самый, единственный, кого она дождалась. Но была в Захаре одна черта - собственническая, ревнивая. В свои годы он привык, что бабы вокруг него вьются, и требовал к себе полного внимания. А Фрося, хоть и притихла от чувства, все же оставалась Фроськой: легкой, бесшабашной, привыкшей к вниманию и сама его раздавала щедро, не задумываясь.
И вот случилась вечеринка в соседней деревне, на Красной Горке. Съехались со всей округи, гармонь играла, самогон рекой. Захар приехал на мотоцикле, важный, при параде. Фрося надела новый сарафан, что он подарил, и была красивее всех - кровь с молоком, глаза горят.
С самого начала Захар сел в угол, с мужиками, и лишь поглядывал на Фросю, как сытый кот за воробьем. А Фрося в круг пошла. Плясала от души, дроби выбивала, платком играла. И тут подошел к ней парень молодой, Васька из Заречья, только из армии вернулся, кудрявый, глазастый. Стал он с ней в паре плясать, шутить, на ухо шептать что-то. Фрося смеялась звонко, запрокидывая голову. Для нее это была игра, обычное дело - покрасоваться, пошутить. Сердце-то ее в тот вечер было при Захаре.
Но Захар видел другое. Он видел, как его Фрося, которую он для себя обхаживал, кружится с этим молодым, как жар от них обоих идет. Кровь ударила ему в голову. Он допил стакан, поднялся, молча подошел к кругу, взял Фросю за локоть, да так, что пальцы впились в тело, и вывел из круга. Фрося опешила, засмеялась сначала:
- Ты чего, Захар?
Он оттащил ее в сторону, к плетню, и процедил сквозь зубы, не повышая голоса, но так, что у нее внутри все похолодело:
- Беспутная ты, Фроська. Я к тебе с душой, а ты хвостом перед каждым вертишь. Думал, одумалась, стала человеком. А ты... пустое место.
И ушел. Сел на мотоцикл и уехал, даже не оглянувшись. А Фрося осталась у плетня, прижимая руку к тому месту на локте, где еще горели его пальцы. Слезы сами брызнули из глаз - первый раз в жизни из-за мужика. Васька подскочил было:
- Чего он? Фрось, пойдем плясать, - она вытерла слезы рукавом, шмыгнула носом, поправила сбившийся платок.
- Иди ты, - бросила ему равнодушно. - Не до тебя.
Потом плеснула себе самогона, выпила залпом и пошла в темноту, прочь от веселья.
Больше Захар к ней не приходил. Встретит на улице, сухо кивнет и пройдет мимо, будто и не было ничего. А через три месяца его и вовсе перевели обратно в район. Фрося долго еще не могла забыть ту обиду. Не столько даже по нему самому тосковала, сколько по тому, какой она себя с ним чувствовала - чистой, нужной, почти хорошей. И по тому, как легко он раздавил в ней это чувство одним словом: "пустое место".
С той поры в ее глазах прибавилось той самой мутной тоски. И пить она стала чаще, словно заливая ту единственную историю, где с ней могла бы случиться другая жизнь. Да не случилась.
Время летело. Хозяйство ее давно развалилось: огород зарос лебедой, кур и скотину она не держала - хлопотно. Кормилась тем, что купит в сельпо на маленькую пенсию по инвалидности, насобирала-таки букет болячек к старости, или тем, чем угостят сердобольные соседки. Пила она, конечно, но была не злая, не буйная.
Придет, бывало, к кому-нибудь на завалинку, посидит, покурит, поговорит про старые времена. Иногда в ее мутных глазах проскальзывало что-то живое, похожее на ту самую веселую Фроську, но быстро гасло.
Дом ее стоял некрашеный, с покосившимся забором. Внутри пахло сыростью, кислыми щами и тем особенным запахом долгого одиночества. Зимой она топила печь бережно, экономя дрова, и подолгу сидела у огня, глядя, как пляшут языки пламени. О чем она думала в эти часы? Может, вспоминала мать, отца, а может, того самого заезжего красавца, или Маруську, где росла ее собственная дочь.
Нина выросла, уехала в город, выучилась на медсестру, вышла замуж за хорошего парня. Изредка присылала переводы и открытки на праздники с чужими, казенными словами. Маруся постарела, сдала, и сама уже еле управлялась с хозяйством.
Когда Фрося совсем одряхлела, стала заговариваться, спалила свою старую избу, вопрос решился сам собой. Приехала социальный работник, оформили документы. Маруся только рукой махнула, сил не было. Собрали Фросе узелок и в линялом халате увезли ее в районный центр, в дом престарелых.
В деревне Талица вздохнули с каким-то облегчением. Теперь на краю, у самого лога, не было старой избы. Только пепелище, да печка обгоревшая. И только ветер гулял по заросшему огороду, где когда-то маленькая Фроська бегала за бабочками, пока старшая сестра Маруся полола грядки.
Приезжала Нина к ней в дом престарелых, проведать. Выкладывала из пакетов гостинцы.
- Дочка, - вдруг тихо сказал Фрося, - за что так все, как же это я так?
Не зная, что ответить, Нина смотрела на одряхлевшую Фросю. Потом нерешительно погладила ее по морщинистой щеке:
- Я приходить к тебе буду, - а та поверила, - будет приходить, - раньше Фрося никогда никого не ждала, а теперь будет ждать.
Можно почитать и подписаться на мой канал «Цвет времени».
Спасибо за прочтение, подписки и вашу поддержку. Удачи и добра всем!