Автор Александрийский библиотекарь
Всем привет! А давайте ко Дню русского языка еще разок вспомним один из столпов в фундаменте великой русской литературы? «Ироическая песнь о походе на половцев удельного князя Новгорода-Северского Игоря Святославича, писаная старинным русским языком в исходе 12 столетия с переложением на употребляемое ныне наречие». Каково звучит, а? Столь витиевато озаглавлено первое издание «Слова о полку Игореве».
Поглядеть на сию старинную книжечку можно, например, в Историческом музее. А вот увидеть подлинник, увы, не получится: он погиб – став с того момента яблоком раздора для многих исследователей российских древностей. Что мы знаем точно? Единственный рукописный список «Слова» на излете золотого века Екатерины нашел граф Алексей Иванович Мусин-Пушкин. Он был глубокий эконом коллекционер, разыскивал старинные рукописи и книги – по тем временам это было весьма модное и продвинутое увлечение в высшем свете.
Вроде бы между 1788-м и 1792-м годами в руки Мусина-Пушкина попал рукописный сборник из ярославского Спасо-Преображенского монастыря с общим названием «Хронограф». Согласно письму графа, там-то, среди прочих текстов, и был шедевр древнерусской литературы. Его сиятельство Алексей Иваныч даже говорил, что в буквальном смысле спас его от уничтожения: монахи вроде бы собирались сжечь фолиант «за ветхостью и согниением».
Правда, в 1992 году в архиве Ярославля Хронограф, он же рукопись №323, был обнаружен и исследован. Поэтической - или хотя бы прозаической - истории о злоключениях князя Игоря в нем не оказалось... Это добавило очков скептикам. Но не перевесило других фактов. Стало только понятно, что спустя даже два с лишним столетия история настолько запутанная, что возможен один вывод: тень на плетень навел сам находчик. В тот момент любитель древнерусской словесности Мусин-Пушкин служил обер-прокурором Святейшего Синода. И пользовался служебным положением, чтобы шерстить монастырские библиотеки в поисках утраченного – на то было особое распоряжение императрицы. Однако есть мнение, что Алексей Иванович не отделял свою шерсть от государственной свои интересы от казенной надобности. И мог наиболее интересные древние бумаги переложить в личный, так сказать, фонд. А чтобы избежать упреков в нечистоплотности, придумал историю с покупкой древнего сборника у архимандрита Иоиля.
Так или иначе, памятник древнерусской литературы попал в Москву. Там его весьма придирчиво разбирали – граф Мусин-Пушкин в компании с двумя очень крупными археографами, Алексеем Федоровичем Малиновским и Николаем Николаевичем Бантыш-Каменским. В спорах друг с другом они проделали неоценимую работу: перевели «Слово о полку Игореве» на тогдашний русский язык и сделали к нему пояснения. Специальный экземпляр был подарен Екатерине Второй. А в 1800-м году произведение напечатали гигантским в те поры тиражом - 1200 экземпляров! Ну, а что же с оригиналом, который вроде как отличался «ветхостью и согниением»?
Алексей Иванович Мусин-Пушкин собирался передать его на государственное хранение, поскольку был убежден в исключительной важности списка для отечественной культуры. Но тут в дело вступила несокрушимая и легендарная русская бюрократия. Оформить передачу рукописи в дар чиновники не смогли и за 20 лет… Все это время «ироическая песнь» хранилась в доме Мусина-Пушкина в Москве – аккурат до войны с Наполеоном. Когда французские войска приблизились к Первопрестольной, виднейшие московские фамилии город покинули. Алексей Иванович, например, поехал в собственное имение в Ярославской губернии. Кстати сказать, он не просто взял и сбежал от «пожара 812-го года»: он снарядил тамошних крестьян в ополчение, а командиром над ними поставил младшего сына (старший уже воевал).
А вот спасти древние рукописи не смог. Но и не бросил на произвол судьбы! Согласно семейной версии Мусиных-Пушкиных, самую ценную часть своей коллекции, включая подлинник нашего шедевра, граф спрятал в тайник, который хорошо замаскировал. А далее вроде бы произошло следующее. Остановившиеся в его доме наполеоновские солдаты расхвастались перед русскими слугами своим оружием. Не в силах вытерпеть этакое бахвальство, один из слуг взял да и заявил, что у его барина-де имеются «ружья получше». И показал заветную кладовочку. Оккупанты немедленно растащили фамильные ценности, а непонятные им бумаги сожгли.
Так и погиб оригинал «Слова о полку Игореве». И эта история тоже до сих пор служит одним из аргументов для скептиков. Ибо больно гладко вышло: находка рукописи окутана мраком таинственности, оригинал сгорел, осталось только первое печатное издание – набранное гражданским шрифтом на рубеже 18-19-го веков… И был ли тот оригинал?! На самом деле был. С ним, например, был знаком Николай Михайлович Карамзин – немногим ранее 1797 года. Сохранился перевод для Екатерины – это еще чуть раньше известий Карамзина. Да и перевод Малиновского тоже отложился, говоря языком архивистов, в его бумагах.
Так что оригинал точно был. Но когда его создали? Не есть ли это продукт конца «осьмнадцатого века»? Тогда ведь древности были на пике моды. Во второй половине столетия прогремел Джеймс Макферсон с его талантливой подделкой, «поэмами Оссиана», на которую «купились» многие современники-литераторы. А вот «солнце русской поэзии», сам Александр Сергеич, чей день рождения теперь праздник в планетарном масштабе, День русского языка, Пушкинский день, был очарован «Словом» и верил в его древность:
Некоторые писатели усумнились в подлинности древнего памятника нашей поэзии и возбудили жаркие возражения. Счастливая подделка может ввести в заблуждение людей незнающих, но не может укрыться от взоров истинного знатока. Вальполь не вдался в обман, когда Чаттертон прислал ему стихотворения старого монаха. Джонсон тотчас уличил Макферсона. Но ни Карамзин, ни Ермолаев, ни А. X. Востоков, ни Ходаковский никогда не усумнились в подлинности «Песни о полку Игореве». Великий критик Шлецер, не видав «Песни о полку Игореве», сомневался в ее подлинности, но, прочитав, объявил решительно, что он полагает ее подлинно древним произведением и не почел даже за нужное приводить тому доказательства; так очевидна казалась ему истина! Других доказательств нет, как слова самого песнотворца. Подлинность же самой песни доказывается духом древности, под который невозможно подделаться. Кто из наших писателей в 18 веке мог иметь на то довольно таланта? Карамзин? Но Карамзин не поэт. Державин? Но Державин не знал и русского языка, не только языка «Песни о полку Игореве». Прочие не имели все вместе столько поэзии, сколько находится оной в плаче Ярославны, в описании битвы и бегства. Кому пришло бы в голову взять в предмет песни темный поход неизвестного князя?
Однако же споры о «новодельности» «Слова о полку Игореве» идут уже третий век. Самым серьезным в стане скептиков, пожалуй, был советский историк, археограф, спец по русскому средневековью Александр Александрович Зимин. В феврале 1963 года он прочитал свой доклад в Институте русской литературы, где заявил, что «Слово» - подделка 1790-91 годов, его автор тот самый архимандрит Иоиль, который и продал свое творение некритически настроенному Мусину-Пушкину. И вообще, «Слово о полку Игореве» написано на основе другого шедевра позднего русского средневековья, «Задонщины» - между ними, действительно, немало общего. Выступление Зимина удалось на все сто.
Историки и филологи немедленно включились в дискуссию, у всех были свои доводы pro et contra. Например, одним из тех, кто поддержал Александра Александровича, был видный исследователь древнерусского летописания Лев Владимирович Черепнин. А еще позиция ученого вызвала реакцию в ЦК КПСС. По мнению партийных функционеров, это была чуть ли не идеологическая диверсия. И хотя брошюру разрешили издать на ротапринте тиражом не то 99, не то 101 экземпляр, ее тут же засекретили на десятилетия. И тем самым укрепили в народе веру в то, что, видимо, историк Зимин раскопал что-то «такое».
Ну, а на другом фланге, среди тех, кто считал и считает «Слово о полку Игореве» подлинным произведением конца 12-го столетия, оказались все крупнейшие русские филологи. Чего стоят имена Дмитрия Сергеевича Лихачева или Олега Викторовича Творогова. Их усилиями разъяснились общие места с «Задонщиной». Все было совсем не так, как считал Зимин: это автор «Задонщины» видел текст «Слова» и был им глубоко впечатлен. Настолько, что описывая московские события 1380-го года, написал:
трубы трубят на Коломне… стоят стязи у Дону великого на брези.
Странное упоминание далекого Дона филологи объясняют механическим копированием из «Слова»:
трубы трубять в Новеграде, стоять стязи в Путивле.
А еще скептики упирали на то, что якобы древнерусское произведение полно ошибок - лексических, грамматических, орфографических (а мы помним, что текст был напечатан в 1800 году гражданским стилем – но с сохранением общего строя оригинала). Вроде бы это и есть следы работы неумелого копипаста 18-го столетия. Да дело-то в том, что если сравнить «Слово» с другими документами 12-13-го веков, то все эти «аномалии» есть и там. Они типичны для этого времени. Например, говорят критики, автор использовал только одну форму прошедшего времени, имперфект. Явно же поздняя подделка! Но закономерности образования древнерусского имперфекта в разных письменных источниках выяснили только к 1999 году – после этого он сразу перестал быть «ошибкой мистификатора 18-го века».
А точку в споре поставил гигант древнерусского языкознания Андрей Анатольевич Зализняк. Будучи главным специалистом по языку новгородских берестяных грамот, он выпустил солидное исследование «Слово о полку Игореве»: взгляд лингвиста». Академик Зализняк ни секунды не сомневался, что язык произведения характерен именно для конца 12-го столетия. Сами посудите. Из берестяных грамот – первая из которых была найдена в 1951 году – филологи и историки узнали, как во времена Игоря Святославича употреблялось двойственное число, много раз упомянутое именно в тексте «Слова».
О самой же рукописи Мусина-Пушкина Зализняк говорил: список с неизвестного оригинала в 15-м веке сделал житель Пскова. На это указывают особенности орфографии. А вот сам оригинал, который лежал перед его глазами, нам все еще неизвестен, да и будет ли.
Желающие верить в то, что где-то в глубочайшей тайне существуют научные гении, в немыслимое число раз превосходящие известных нам людей, опередившие в своих научных открытиях все остальное человечество на век или два и при этом пожелавшие вечной абсолютной безвестности для себя и для всех своих открытий, могут продолжать верить в свою романтическую идею. Опровергнуть эту идею с математической непреложностью невозможно: вероятность того, что она верна, не равна строгому нулю, она всего лишь исчезающе мала. Но, несомненно, следует расстаться с версией о том, что «Слово о полку Игореве» могло быть подделано в XVIII веке кем-то из обыкновенных людей, не обладавших этими сверхчеловеческими свойствами.
- это блестящий Андрей Анатольевич Зализняк. А «неистовый Виссарион», литературный критик и публицист Виссарион Григорьевич Белинский назвал «Слово» «благоуханным цветком русской поэзии».
Но если «Слово» настоящее, то когда оно было написано? Абсолютно точного ответа нет. Но есть версия – вполне надежная. Когда автор призывает самых сильных русских князей помочь Игорю Святославичу, он зовет и Ярослава Владимировича, князя Галицкого:
Стреляй, господине, Кончака, поганого кощея, за землю Рускую, за раны Игоревы, буего Святославлича!
А Ярослав-то наш Осмомысл умер в октябре 1187 года. Стало быть, «ироическая песнь» написана до этого времени. А вот кто стал автором – этот вопрос до конца, вроде бы, не разрешить. Некоторые исследователи говорят, что он не монах и не священник – слишком много у него языческих, дохристианских образов: Велес, Даждьбог, Сварог, див, оборотничество Всеслава, Ярославна плачет к силам природы. А князей Романа и Давыда поэт называет «господины» - стало быть, он и не княжеского рода, ибо считает себя ниже их. Филолог и литературовед Александр Николаевич Ужанков полагает, что шедевр древнерусской литературы принадлежит перу участника злосчастного похода Игоря Святославича, выходца как раз из Галицкой Руси - отсюда и вопль к Осмомыслу.
Как считает Ужанков, прекрасно образованный дружинник - отсюда и не вполне христианские мотивы, впитанные им в молодости - дал зарок Богу постричься в монахи, если вернется живым из предприятия Игоря и буй тур Всеволода. И сдержал свой обет: ушел в Выдубицкий монастырь. А со временем стал его настоятелем. Имя ему, уверен Ужанков, игумен Моисей. Может, и так. Нам же важно, что «Слово о полку Игореве» - подлинный памятник домонгольского времени, из которого выросла великая русская литература.