Буся стал взрослым. Это случилось незаметно, как смена освещения в комнате, когда солнце уходит за облако. Внешне он почти не изменился — всё тот же белый, как свежий снег, с серым пятнышком на боку и изумрудными глазами. Но внутри что-то сдвинулось, улеглось и перестало трепетать.
Его игрушки, которых было не счесть — пищащие мыши, шуршащие фантики, покусанные палочки от суши, — теперь лежали в его корзине нетронутыми. Он мог пройти мимо них с лёгким вздохом, как старый мастер, оглядывающий инструменты, которыми уже не пользуется. Иногда, по привычке, он скидывал мячик с дивана, но бросаться за ним уже не спешил. Мячик катился, умирал у плинтуса, а Буся просто смотрел ему вслед.
Дни его жизни превратились в отточенные, как когти, ритуалы.
Раннее утро. Где-то в районе пяти он просыпался сам, без всяких часов. Его внутренний метроном отсчитывал секунды до того момента, когда можно мягко, но настойчиво, тронуть лапой щеку Кати. Это было не «дайте еды». Это было сообщение: «Солнце встало. Мир запустился. Твоё присутствие требуется».
Завтрак. Он ел вместе с ней, еда была вкусной, но не вызывала восторга, какой вызывал раньше праздичный паштет. Потом, после завтрака, — совместное наблюдение рассвета из окна. Буся сидел на подоконнике, Катя рядом, и они смотрели, как оранжевое разливается по серому. Буся старался не пропускать ни единного рассвета.
Проводы. Костя и Катя уходили на охоту — так Буся называл их работу. Он знал, что они добывают пакетики с его любимым кормом, и относился к этому с уважением. Он оставался один.
Дневная медитация. Сон на тёплом месте. Перерывы на осмотр птиц за окном. Медленное потягивание. Разговор с паучихой Адрианой за шкафом, которая за эти годы сплела столько паутины, что ею можно было бы укрыть всю квартиру.
Вечер. Самый важный момент. Когда дверь щёлкала, и входили его двуногие, Буся садился у стены, поднимал голову и начинал… рассказывать. Громко, протяжно, с интонациями. Он рассказывал им о своих снах: о погонях за гигантскими мышами, о полётах над городом, о том, как он снова стал маленьким и потерялся в мусорном контейнере. Костя и Катя, скинув уличную обувь, садились рядом и слушали. Иногда им казалось, что они понимают каждое слово.
Трапеза, игра без охоты, сон. Цикл завершался.
Было в этом что-то уютное, но Буся чувствовал — чего-то не хватает. Не хватает неожиданности. Остроты. Того лёгкого безумия, которое заставляло его в три часа ночи носиться по коридору, сражаясь с невидимкой. Теперь невидимка тоже, видимо, состарился и ушёл на покой.
Летняя суббота началась, как обычно. Буся разбудил Катю. Они позавтракали. Но Катя оделась не как на обычную охоту — в Каменные Джунгли. Вместо строгой юбки и блузки — спортивные штаны и синяя кофта на молнии, на которой была нарисована кошка в прыжке — гибкая, мускулистая, похожая на пуму.
— Сегодня особенная охота, — пояснила Катя и поцеловала его в нос.
Буся остался ждать. День шёл своим чередом, но где-то в глубине его кошачьей души копошилось смутное беспокойство. Он не знал, что его привычный мир сегодня треснет пополам, как переспелый арбуз, и из трещины хлынет нечто новое.
Катя вышла из квартиры и спустилась на лестничную клетку. И тут же услышала это.
— Мяу-у-у-у! Мяу-у-у-у!
Голос был отчаянный, надрывный, полный боли и требования. Он разрывал тишину подъезда, как острый коготь — шёлковую ткань.
Катя наклонила голову и увидела её. На нижней ступеньке, ведущей к следующему этажу, сидела серая, пятнистая кошка. Шерсть её сверкала, глаза горели жёлтым огнём. Но мяукала она так истошно, что казалось — она ранена, истекает кровью, и если немедленно не помочь — случится непоправимое.
Катя подошла, присела на корточки. Кошка не отшатнулась, но и не пошла навстречу — продолжала свой крик. Катя осторожно осмотрела её: лапы целы, шерсть чистая, крови нет. Она казалась абсолютно здоровой. Просто… орала. Орала так, будто потеряла весь мир.
Катя протянула руки и взяла кошку. На секунду та замерла. А потом — громкое, недовольное, почти возмущённое «Мяу!» вырвалось из её пасти, и она вывернулась, спрыгнув обратно на ступеньку. «Не трогай меня, — говорило это мяуканье. — Но не уходи. Я здесь. Я есть. Заметь меня».
Катя выпрямилась. Мысль сработала быстро и чётко: «Наверное, сбежала из квартиры. Хочет домой».
Она поднялась на свой этаж и начала стучать во все двери. Раз, два, три. В одной квартире были слышны шаги, но никто не открыл. В другой — зашуршал телевизор, и смолк. В третьей — тишина, такая глухая, будто там никогда никого не было.
Никто не отозвался.
Катя постояла, подождала. Кошка внизу продолжала свой концерт. Было раннее субботнее утро, большинство соседей спало. Катя вздохнула и пошла вниз, оставив серую, пятнистую, мяукающую тень позади.
Она твёрдо решила — сначала тренировка. А потом — видно будет.
Но на тренировке ничего не получалось. Катя крутила педали велотренажёра, поднимала гантели, смотрела на себя в зеркало — и не видела ничего. Перед глазами стояла серая кошка. Её жёлтые глаза. Её отчаянный, бесконечный крик. Катя не могла думать ни о количестве подходов, ни о правильности дыхания, ни о том, как она выглядит в этом огромном зеркале на стене спортзала. Она думала только о пятнистой, одинокой, брошенной кошке.
И на её глазах начали наворачиваться слёзы.
— Катя, вы в порядке? — тренер обеспокоенно склонился над ней. — Может, уменьшим вес? Такое напряжение, вы перегружаетесь.
— Нет-нет, всё хорошо, — выдавила она улыбку, чувствуя, как солёная капля всё же скатывается по щеке.
Но через час она не выдержала. Вместо трёх часов тренировка продлилась только один. Катя собралась, простилась с тренером и почти бегом вылетела из спортзала.
Она твёрдо решила: если кошка ещё там, если она всё ещё мяукает и ждёт — значит, это судьба. Значит, что-то должно произойти. Она шла с этой мыслю по улице и уже начала бояться, что кошка ушла, что сбежала на улицу, что она оставила её в беде.
Как только Катя подошла к подьезду, она увидела это. Голос был слабее, хрипловатый, но всё такой же настойчивый. Кошка была там. В открытом проёме окна подьезда этажом выше и смотрела прямо на Катю.
— Я вернулась, — тихо сказала Катя.
Кошка ответила коротким, вопросительным «Мя?».
Катя снова поднялась на свой этаж. Снова начала стучать в соседские двери. Снова — тишина. Никто не открыл. Никто не вышел. Она достала телефон, набрала номер старшей по дому — гудки, гудки, без ответа.
И тут одна из дверей всё же приоткрылась. Женщина лет шестидесяти, в халате, с мусорным пакетом в руке, выглянула на лестничную клетку.
— Это ваша кошка? — спросила Катя, глядя на выходящую из квартиры женщину.
— Нет, — выдохнула та.
— Чья она? Вы знаете?
Женщина вышла, поправила пакет.
— Она уже несколько дней тут. Бегает по этажам, орёт. Как вы её раньше не замечали — ума не приложу. Если и сбежала, то её явно не ищут. А скорее всего… — она понизила голос, — её просто выкинули. Вон как орёт, кому она такая нужна?
И в эту секунду в голове у Кати что-то щёлкнуло. Даже, не щёлкнуло — пронзило. Как пронзает молния. Как удар сердца. Как то самое чувство, когда ты понимаешь: если не сделаешь это прямо сейчас — дальше жить не сможешь.
Женщина ушла выкидывать мусор.
Молния прошла по всему телу Кати и вдуг оформилась в ясную, чёткую, как манифест мысль «Мне нужна».
Катя не стала больше ничего спрашивать. Она аккуратно, чтобы не испугать кошку, спустилась на один этаж, наклонилась к серой, пятнистой кошке и протянула руки.
На этот раз кошка не вырывалась. Она пошла на руки к Кате, та взяла её как родители берут ребёка в первый раз, в роддоме.
Кошка лишь устало, почти доверчиво, прижалась к Катиной груди и замолчала. Наконец-то замолчала.
В квартире было тихо. Костя спал. Буся дремал в кресле. Катя бесшумно проскользнула в коридор, поставила кошку на пол, а сама отправилась в комнату.
— Костя, — она тронула его за плечо. — Костя, проснись.
Он открыл глаза, ещё не понимая, где находится и почему лицо Кати такое красное и заплаканное.
— Костя, там кошка в подъезде. Она так мяукала… можно мы её возьмём?
Костя проморгался. Взглянул на Катю, на её умоляющие глаза, на дрожащие губы.
— Давай, — сказал он, толком не понимая, на что соглашается. В этот момент он был готов подписаться на переезд на Луну или прыжок с крыши без парашюта. Ему было всё равно.
— Спасибо-спасибо-спасибо! — зачастила Катя и выбежала в коридор.
Через секунду дверь в комнату распахнулась шире. Кошка вошла сама — бодро, уверенно, как будто всегда здесь жила. Серая, пятнистая, шерсть сверкает, глаза — жёлтые, как два осенних листа. Хвост трубой. И голос. Она произнесла короткое, звонкое, властное:
— Мяу.
Костя сел на диване. Буся, дремавший в кресле, открыл один глаз, потом второй. Его изумрудные зрачки расширились. Шерсть на загривке встала дыбом — не от страха, а от неожиданности. От того, что в его размеренную, предсказуемую, выглаженную до блеска жизнь кто-то вторгся без стука.
Эта кошка была не просто гостьей. Она была... событием.
Буся встретился с ней взглядом. Зелёные глаза встретились с жёлтыми. В комнате повисла тишина, та самая, которая бывает перед грозой, когда даже птицы замирают. Даже часы на стене, казалось, перестали тикать.
А потом серая пятнистая кошка сделала шаг вперёд. И сказала ещё раз.
— Мяу.
Что это значило? Недовольство? Приветствие? Требование уступить место на диване? Объявление войны или мира?
Буся не знал. Но его сердце, которое уже давно билось ровно и размеренно, как метроном, вдруг пропустило удар. А потом забилось чаще — так сильно, что, казалось, его можно было услышать в соседней комнате.
В его размеренной жизни, похожей на застывшее озеро, кто-то бросил камень. И пошли круги.
И это, чёрт возьми, было интересно.
Что же означало то первое «мяу»? Об этом — в следующем рассказе.