До глубокой ночи читал отзывы о новом «Гамлете» в МХТ. Сам спектакль пока не видел. Видел только сотни фотографий, обрывки видео, раздражение, восторги, насмешки, растерянность, споры... словом, всё то, что обычно сопровождает живой театр.
И знаете, что я понял? Театр своего добился.
Потому что хуже всего не скандал. Хуже всего равнодушие. Когда после премьеры люди молча надевают пальто и уже в гардеробе забывают, что только что происходило на сцене.
А здесь спорят. Злятся. Ищут смыслы. Отмахиваются. Защищают. Значит, что-то всё-таки произошло.
Я теперь точно хочу увидеть этот спектакль. Не потому, что мне заранее хочется его полюбить или разгромить. А потому что в нем, судя по всему, есть попытка говорить о сегодняшнем человеке сегодняшним языком. А это всегда риск. И всегда удар.
Тем, кто спектакля еще не видел, но уже уверен, что «так нельзя», мне хочется сказать одну простую вещь.
Театр никогда не развивался через осторожность. Все важное в нем сначала вызывало недоумение. А иногда — ярость.
И вот об этом мне хочется немного поразмышлять.
Театр странная вещь. Он всегда раздражает тех, кто хочет получить от искусства инструкцию по эксплуатации мира. Но театр никогда не был инструкцией. Он был тревогой. Предчувствием. Иногда криком.
Сегодня многие требуют от спектакля буквальности: если яд — то почему из шара, если табуретка — то почему не унитаз, если «Гамлет» — то почему не музей Шекспира. Но ведь символ никогда не работает как бухгалтерский отчет. Он работает как сон. Его нельзя «доказать». Его можно только почувствовать или отвергнуть.
Когда-то примерно так же ругали Мейерхольда. После его «Пиковой дамы» писали о «кощунстве», «ломке классики», «издевательстве над Пушкиным». Станиславскому после «Онегина» тоже объясняли, что «это уже не Пушкин». Любимовского «Гамлета» с Высоцким обвиняли в истерике, публицистике и разрушении трагедии. Сегодня всё это история театра.
Проблема не в том, что театр меняется. Он обязан меняться. Меняется скорость жизни, нерв времени, сама интонация человека. Покровский когда-то очень точно говорил:
спектакли стареют, идеи стареют, даже великие формы стареют — как люди. И попытка законсервировать театр в «правильности» самый надежный способ его убить.
А что касается шара с ядом мы, если честно, пьем из него ежедневно. Наша планета давно переполнена тревогой, страхом, ненавистью, шумом, войной, истерикой. И современный «Гамлет» не обязан быть юношей с книжной полки. Возможно, он и должен быть растерянным, травмированным человеком с кашей в голове, потому что мир вокруг него давно перестал быть ясным и стройным.
Время… единственный честный критик. Оно спокойно переживет и восторги, и истерики. А театр… театр останется жив только до тех пор, пока художнику разрешено ошибаться, искать, раздражать и говорить на языке своего времени.
Автор: Эдуард Мусаханянц