Тёрка лежала на доске, а Нина тёрла свёклу — мелко, как мама учила, для винегрета только мелко. Свёкла была холодная, из холодильника, пальцы быстро замёрзли. Хорошо. Пусть мёрзнут.
Телефон зазвонил на столе. Она вытерла руки о фартук — старый, в подсолнухах, ещё маминой подруги Зои Петровны.
На экране — Лариса.
— Нин, привет. Слушай, у меня в субботу переезд. Грузчики, коробки, кошмар. Поможешь?
— В субботу не смогу.
Пауза. Короткая. Лариса всегда делала такие паузы, когда не получала ожидаемого.
— Ну Ниночка. Ну ты же сильная, ты справишься. У меня там одной — одеяла, посуда, я с ума сойду.
Нина смотрела на свёклу. На красный сок, который проступил на доске.
— Нет. В этот раз — нет.
— В смысле?
— В прямом. Не смогу.
— А что случилось-то?
— Ничего.
Она положила трубку. Не «извини, у меня дела», не «давай в воскресенье», не «я бы с удовольствием, но». Просто — нет.
Села на табуретку. Руки в свекольном соке, фартук в свекольном соке.
В груди — слева, ближе к подмышке — было уплотнение. Размером с фасолину. Нина нашла его три недели назад, в душе, мыла под мышкой и наткнулась. Сходила к маммологу, к Татьяне Сергеевне в районную, на Каховке. Маммограф, потом узистка, потом снова Татьяна Сергеевна.
— Скорее всего, киста. Но надо посмотреть в динамике. Через три недели на УЗИ.
Контрольное УЗИ — в среду, в десять утра. В платной, на Севастопольском. Она записалась сама. Никому не сказала. Ни сыну в Питер, ни Ларисе, ни Тамаре с работы.
Незачем.
Сильной Нина была всегда. Это было как имя — Нина Михайловна, сильная.
В девяносто восьмом, когда муж ушёл к молодой и забрал машину, Нина не плакала. Серёже было шесть, надо было его кормить. Она пошла в две смены, мать тогда ещё была жива, сидела с Серёжей после школы. Мама говорила:
— Нинка, ты у меня железная. В кого ты такая железная.
Это было не похвалой и не упрёком. Мама так говорила обо всём, что не понимала.
Лариса появилась в Нининой жизни в две тысячи пятом, на курсах английского. Разведённая, с дочкой-подростком, постоянно в каких-то историях — то с начальником поссорилась, то квартиру заливают, то дочка ушла из дома. Нина возила её, искала дочку, разговаривала с соседом снизу про потоп. Потом, когда у Ларисы был второй муж и второй развод, Нина возила её к юристу. Потом, когда умерла Ларисина мама, Нина сидела с ней две недели — приходила вечером, наливала чай, молчала рядом.
Лариса говорила:
— Нинка, ты моя скала. Без тебя бы я не выжила.
Это нравилось. Не льстило — именно нравилось, как нравится тёплый свитер. Привычно, по размеру.
В три ночи звонили — Нина брала трубку. Соседка тётя Зина ломала шейку бедра — Нина ехала с ней в Боткинскую. Лариса плакала про очередного мужчину — Нина слушала.
Мама когда-то сказала, давно, году в восемьдесят шестом, когда Нина пришла из школы заплаканная:
— Ниночка, сильные не плачут. Сильные делают.
Нина запомнила. Не как правило — как себя.
Сильные не плачут. Сильные не отказывают. Сильные — это те, к кому идут.
К ней шли.
В пятницу вечером она доделала винегрет, поставила в холодильник, легла спать в десять. Не уснула. Лежала, смотрела в потолок, слушала, как за стеной у соседей работает телевизор.
Лариса не перезвонила.
Это было странно. За двадцать лет Лариса не перезванивала только один раз — когда лежала в больнице после аппендицита и физически не могла. А так — всегда. Если Нина не брала трубку, Лариса звонила ещё пять раз, потом писала «ты жива??».
А тут — тишина.
Нина встала, налила воды, посмотрела в телефон. Ни звонка, ни сообщения.
В голове крутилось: «Ну ты же сильная, ты справишься». Не злая фраза. Лариса говорила её много раз. Когда у Нины пять лет назад умерла мама — Лариса позвонила, посочувствовала, и через две минуты:
— Нин, ты как, нормально? Ну ты же сильная, ты справишься. Слушай, я тут с Сашкой опять…
Тогда было нормально. Нормально, потому что Нина действительно справилась — похоронила маму одна, продала её квартирку в Кашире, оформила документы. Без Ларисы. Без никого. Сильные делают.
А сейчас Нина лежала и думала: а если бы я сказала тогда — Ларис, мне плохо, побудь со мной. Что было бы.
Она не знала. Не пробовала.
Заснула под утро, в начале шестого.
В субботу утром Нина проснулась с мыслью: Лариса сейчас грузит коробки. Без меня.
Странно. За двадцать лет — впервые без неё.
Нина встала, заварила кофе, села у окна. Двор был обычный, субботний — мужик выгуливал спаниеля, две женщины везли тележки из «Пятёрочки», на детской площадке трёхлетний пацан возил в песочнице грузовик.
Телефон молчал.
К двум часам Нина поймала себя на том, что проверяет телефон каждые десять минут. Не от тревоги о Ларисе. От тревоги о себе. Как будто, если Лариса не позвонит, Нина исчезнет.
Она перестала смотреть на телефон. Положила его в ящик комода, закрыла. Пошла на кухню, достала свёклу, морковь, картошку. Сделала второй винегрет — некуда, в холодильнике уже стоял первый, но руки просили дела.
Вечером позвонила Тамара с работы.
— Нин, я слышала, у Ларисы переезд был сегодня. Ты ездила?
— Нет.
— А чего?
— Не смогла.
— Странно. Она всегда тебя зовёт.
— Ну вот в этот раз не поехала.
Тамара помолчала.
— Нин, у тебя всё в порядке?
— В порядке.
— Точно?
— Точно.
Положила трубку. Села на табуретку. Подумала: вот Тамара спросила. Не Лариса. Тамара, с которой они виделись раз в месяц на работе.
В воскресенье Лариса не позвонила. В понедельник тоже.
Нина ходила на работу — она работала в библиотеке, на Каховке, через дорогу от поликлиники. Расставляла книги, выдавала формуляры, разговаривала с бабушкой, которая брала Донцову пятнадцать лет подряд. Бабушка спрашивала про сына.
— В Питере, нормально, — отвечала Нина.
Сын звонил по воскресеньям. В воскресенье позвонил, спросил, как дела. Нина сказала — нормально. Про уплотнение не сказала. Про Ларису не сказала. Серёже тридцать два, у него своя жизнь, двое детей, ипотека, незачем.
Сильные не нагружают.
Во вторник вечером Нина сидела на кухне, ела гречку с котлетой и думала: а вот если бы я в субботу умерла. Просто — упала и умерла. Лариса бы узнала когда. Через неделю? Через две?
Это была плохая мысль. Нина отложила вилку.
Двадцать лет.
Двадцать лет она думала, что у неё есть подруга. Самая близкая. Лариса знала про её первого мужа, про второго (короткого, на год, в две тысячи десятом), про сына, про маму. Лариса плакала на маминых похоронах.
А Нина — что знала про Ларису? Знала. Всё. Имена всех её мужчин, диагнозы, обиды, неотданные долги, страхи. Всё.
Но это было одностороннее знание. Лариса рассказывала — Нина слушала. Лариса плакала — Нина утешала. Лариса переезжала — Нина грузила коробки.
А когда Нина? Когда было — Нина рассказывает, Лариса слушает?
Нина попыталась вспомнить. Не вспомнила.
В среду утром Нина пошла на УЗИ.
Платная клиника, на Севастопольском, в новом доме. Регистратура, пахнет кофе из автомата. Нина сняла куртку, сдала в гардероб, села в коридоре. Рядом сидела молодая женщина, лет тридцати, с мужем. Муж держал её за руку. Женщина была беременная, маленький живот.
Нину вызвали. Узистка — другая, не та, что в первый раз — велела лечь, нанесла гель. Гель был тёплый.
— Так, посмотрим.
Молчание. Узистка водила датчиком, смотрела в экран.
— Угу. Угу.
Нина смотрела в потолок.
— Ну, Нина Михайловна. Киста. Простая, однокамерная, с чёткими контурами. Не растёт, по сравнению с первым снимком даже чуть меньше. Ничего страшного. Наблюдать раз в полгода. Заключение сейчас распечатаю.
— Спасибо.
— Одевайтесь.
Нина оделась. Взяла заключение — листок А4, сложенный вчетверо. Положила в карман куртки. Вышла из кабинета, забрала куртку из гардероба, вышла на улицу.
На улице было солнце. Первое за неделю.
Через дорогу была лавка, у автобусной остановки. Нина перешла дорогу, села на лавку.
Достала бумажку из кармана. Развернула. «Кистозное образование левой молочной железы, эхо-признаки доброкачественного процесса. Динамическое наблюдение». Свернула обратно.
И засмеялась.
Не громко. Просто — засмеялась, плечи затряслись. Мимо шла женщина с коляской, посмотрела с опаской, ускорилась.
Нина смеялась, потому что — жива. И одна. И никто не знает, что она ходила на УЗИ. И никто не сидел с ней в коридоре. И никто не держал её за руку. И это было — хорошо. Впервые в жизни — хорошо быть одной.
Сильные не плачут, мам. Сильные смеются на лавке у автобусной остановки. С бумажкой в кармане.
Просидела минут двадцать. Потом встала, пошла в «Перекрёсток» через дорогу. Купила курицу, рис, лук, морковь, банку оливок и бутылку белого вина за 620 рублей. Дешёвого, грузинского.
Дома сварила плов. Не настоящий, а свой — куриный, с морковкой. Поела одна за кухонным столом, налила вина в большой бокал. Положила бумажку с УЗИ рядом с тарелкой.
После ужина помыла посуду. Бумажку убрала в ящик стола, под коробку с нитками.
Легла спать в десять. Уснула сразу.
Прошло одиннадцать дней.
Нина ходила на работу. Расставляла книги. Дочитала роман, который начала ещё в марте, и взяла новый — Маканина, старого. В пятницу заехала к Тамаре, та позвала на пироги с капустой. Сидели на кухне у Тамары, пили чай.
— Нин, а с Ларисой что?
— Ничего.
— Не общаетесь?
— Нет.
— Поссорились?
— Не поссорились.
Тамара посмотрела внимательно.
— Нин. Ты как-то…
— Как?
— Не знаю. Спокойная.
Нина пожала плечами.
— Может быть.
Тамара налила ещё чаю. Не стала допытываться. За это Нина её любила — Тамара не лезла.
Серёжа позвонил во вторник, не в воскресенье. Сказал, что Маша собирается с детьми на майские в Москву к её родителям, и Нину очень ждут. Нина сказала — приеду, привезу пастилу из Коломны, дети любят. Серёжа помолчал и сказал:
— Мам, ты как-то по-другому говоришь.
— Как?
— Не знаю. Не как обычно.
— Может, и не как обычно.
— У тебя точно всё в порядке?
— Точно.
Положила трубку. Подумала: интересно. Серёжа услышал. По телефону, через полторы тысячи километров.
В среду, на одиннадцатый день после УЗИ, пришло сообщение в ватсап. От Ларисы.
«Нин, ты обиделась?»
Нина прочитала. Положила телефон. Доварила суп — щи из квашеной капусты, как мама варила, на свиных рёбрышках. Сняла пену, посолила, добавила лавровый лист. Накрыла кастрюлю крышкой. Помыла руки.
Потом взяла телефон.
«Нет. Я просто была занята собой. В первый раз».
Отправила. Положила телефон обратно.
Лариса прочитала. Нина видела — две синие галочки. Печатала. Перестала печатать. Снова печатала. Перестала.
Не написала ничего.
Нина села к окну, посмотрела во двор. Тот же двор, тот же спаниель, тот же мужик.
На майские приехал Серёжа с Машей и детьми. Жили у Машиных родителей в Бутово, но Нину навестили — приехали в субботу с утра, на весь день. Маленькая Поля сразу полезла на колени, старший Лёва принёс показать книжку, которую сам читает.
Нина накормила всех пловом и пирогом с яблоками. Когда уходили, Серёжа задержался в коридоре.
— Мам.
— Что?
— Ты правда нормально?
— Правда.
— Точно?
Нина посмотрела на сына.
— Серёж. У меня была киста, доброкачественная, на УЗИ ходила в апреле. Всё хорошо. Я не хотела вас тревожить.
Серёжа замер.
— Мам.
— Что?
— Почему ты сейчас сказала?
— Потому что сейчас могу.
Он обнял её. Маша стояла в дверях, держала Полю за руку, смотрела на них.
— Мам, ты в следующий раз говори сразу. Хорошо?
— Хорошо.
Они ушли. Нина закрыла дверь, прислонилась к ней лбом. Постояла. Потом пошла на кухню, убрала остатки пирога в контейнер.
В июне Нина записалась на курсы вождения. Права у неё были с двадцати лет, но она не ездила лет двадцать пять — после развода машина ушла мужу, и больше как-то не складывалось. Сейчас сложилось.
В июле она купила машину — подержанный «Солярис», белый, у мужика с Авито, за 540 тысяч. Половина — накопления, копила со всех премий пять лет, половина — отложенное с маминой квартирки.
В августе поехала на машине одна в Тарусу. Просто так — посмотреть на Оку, походить по берегу, поесть в кафе у моста. Вернулась вечером, уставшая, довольная.
Тамара позвонила вечером.
— Нин, я тут случайно… Ларису встретила. На «Каховской». С авоськой, с луком дачным.
— И что?
— Спросила, как ты.
— А ты что?
— Сказала — хорошо. Она кивнула и пошла.
— Угу.
— Нин. Она… грустная какая-то.
— Угу.
Молчание.
— Тамар. Я не хочу про неё говорить. Не потому что злая. Просто — не хочу.
— Поняла.
Тамара не лезла.
— Тамар, я в Тарусу сегодня ездила.
— На машине?
— На машине.
— Нинка. Ты даёшь.
— Даю.
Засмеялись обе.
В сентябре Нина пошла к маммологу на плановое УЗИ. Киста была на месте, не росла. Татьяна Сергеевна сказала — наблюдаем дальше, всё хорошо.
Нина вышла из поликлиники, перешла дорогу, купила в киоске пирожок с капустой. Села на ту же лавку, у автобусной остановки.
Достала из кармана старую бумажку — ту, апрельскую, она её так и носила, переложила, когда меняла куртку на демисезонную. Развернула. Посмотрела. Свернула вчетверо.
Положила в карман.
