В родильном отделении районной больницы пахло хлоркой и чем‑то неуловимо тревожным. Марина и Сергей стояли у стеклянной перегородки, за которой в кювезе лежал Артём — крошечный, сморщенный, с тоненькими ручками, сложенными у груди.
Сергей нервно теребил край жилетки — той самой, с карманами, которую он носил ещё с времен своей неудачной предпринимательской карьеры.
— Ну… — он кашлянул, — скажи хоть что‑то.
Марина молча смотрела на младенца, но взгляд её был далёк от умиления. В нём читалась злость — не на ребёнка, а на обстоятельства, на судьбу, на всех тех, кто «посоветовал», «уговорил», «настоял».
— Не хочу тут оставаться, — отрезала она. — Все будут сплетничать, спрашивать, откуда он, почему взяли. Мне это не нужно.
Сергей вздохнул, почесал затылок. Он всегда плыл там, где меньше напряжения, — так было проще.
— Кто тебя увидит? — попытался он успокоить. — Поживёшь у родителей за забором. Там тихо, никто не докопается.
Они выехали из больницы и направились через центр посёлка. Дорога шла мимо торговых палаток, возникающих, словно грибы после дождя: тут — ларёк с сигаретами и спичками, там — клетчатый тент с банками тушёнки и макаронами, чуть дальше — стол с разложенными на газетах яблоками и луком.
Возле площади высился вездесущий памятник Ленину — серый, немного потрескавшийся, но всё ещё величественный. Он стоял, вытянув руку и спиной к парку, единственному в посёлке, где на выцветшей траве приютились две деревянные лавочки. Вечером здесь собиралась молодёжь, а сейчас парк казался заброшенным, почти сиротливым.
Машина свернула к берегу реки. Кирпичный дом Ольги Владимировны стоял на небольшом возвышении — крепкий, основательный, с широкими окнами и кованой оградой. Вода под мостом тихо журчала, отражая последние лучи заката, а над крышей дымилась труба — значит, Ольга Владимировна уже затопила печь в бане.
Ольга Владимировна встретила их на крыльце — в тёплом платке, с тревожно поджатыми губами.
— Ну, как мальчик? — спросила она, заглядывая в лицо дочери.
Марина достала из сумки листок.
— Мам, надо что‑то докупить. Вот список дали… И где‑то разместиться.
— Да‑да, — закивала Ольга Владимировна. — Вам пора к Валентине всё готовить.
Марина вскинула брови:
— Мам, там одна комната и туалет на улице. Ты серьёзно?
Ольга Владимировна вдруг побледнела, прижала руку к груди.
— Марина! — голос её дрогнул. — У меня давление… Олег может приехать — ты же знаешь, какой он. А тут новорождённый ребёнок! Куда его? Нет, вы поживёте у Валентины. Это решено.
Сергей молча кивнул, избегая взгляда жены.
Марина не нашла больше слов. Она понимала: спорить бесполезно. Мать всегда находила способ настоять на своём, прикрываясь то давлением, то «интересами семьи». А Сергей… Сергей просто стоял рядом, глядя в землю, и думал, как бы поскорее закончить этот разговор и переложить часть забот на плечи матери.
Валентина и Евгений — его родители — жили в старой избе на окраине, в центре тихой, обсаженной ветлами улицы. Дом был неказистый, но крепкий: зал да кухня, за окном — водопроводная колонка напротив дома да покосившийся сарай в глубине двора. Ни удобств, ни простора, зато «своё», «родное», «дедовское» — как любила повторять Валентина.
У них с Евгением был ещё младший сын — Игорь. Тот недавно женился, и молодые как раз обустраивали свой уголок в городской квартире, которую семья когда‑то получила от совхоза. Сама квартира была уютной, с высокими потолками и большим окном в кухне, но Валентина упорно не желала туда возвращаться. Ей милее был этот уголок на окраине: по утрам — трели соловьёв в кустах у колонки, вечером — запах дымка от костров, тишина и простор, которого в центре поселка не сыщешь.
У самого Сергея тоже имелась квартира — небольшая, на пятом этаже панельной пятиэтажке. Но он предпочитал оставаться у родителей: здесь было как‑то спокойнее, проще. Да и Валентина, сердечная, радушная, обожала сыновей. Её поддержка в эти первые дни после усыновления была особенно важна — кто ещё поможет разобраться с пелёнками, бутылками, капризами младенца? Кто успокоит встревоженную Марину, подскажет, как укачать малыша, как не поддаваться панике, когда он плачет по ночам?
Ольга поцеловала Марину в щёку, заботливо спросила, как чувствует себя Сергей, и подвела их к калитке.
— Ну, с Богом, — тихо произнесла она, перекрестив их на прощание. — Всё наладится, вот увидите.
Они сели в свою красную «семёрку» — машину, видавшую не один километр дорог, но всё ещё бодро урчащую мотором, — и поехали к Валентине.
Евгений уже стоял на крыльце, услышав знакомый стук колёс. Он строго и молча смотрел на Сергея — взгляд тяжёлый, испытующий, будто взвешивающий сына на каких‑то невидимых весах. Сергей невольно сгорбился под этим взглядом.
Все прошли в дом, к столу, накрытому клетчатой скатертью. Валентина засуетилась:
— Что ж не позвонил? Я бы хоть к вашему приезду… Сейчас вареники наварю, у меня с картошкой да грибами остались с обеда, мигом разогрею!
Она захлопотала у плиты, гремела кастрюлями, доставала тарелки — только чтобы не смотреть в глаза невестке и не замечать напряжения, повисшего в воздухе.
Евгений, усевшись во главе стола, сложил руки на груди и, не сводя глаз с сына, спросил прямо:
— Так что ты думаешь об усыновлении? По‑честному, без оглядки на других.
Сергей замялся, опустил взгляд в пол:
— Да как‑то… Все вроде согласились, — пробормотал он.
— Я не про всех, — жёстко перебил Евгений. — Я спросил: ты что думаешь?
Сергей сглотнул:
— Да пусть растёт… — наконец выдавил он. — Марина с мальчиком пока тут поживут. Врач сказала, надзор нужен, первые месяцы особенно.
Валентина, как раз протягивавшая руку за ложкой, вдруг уронила её. Металл глухо звякнул о половицу.
— Как — тут? С нами, в одной комнате? — голос её дрогнул.
— А куда, мам? — беспомощно развёл руками Сергей. — У Ольги Владимировны давление, она не может…
— Да разве ж дело в давлении? — возмутилась Валентина, оборачиваясь от плиты. — Матери с новорождённым в одной комнате спать? Сергей, мы не молоды уже. Сил на всех не хватит.
— Мам, а как же?.. — начал было Сергей, но замолчал, не найдя слов.
Марина всё это время молчала. Она смотрела то на свекровь, то на мужа, то в окно, за которым угасал день. В её глазах читалась усталость — не только телесная, но и душевная, будто она уже тысячу раз спорила сама с собой и так и не нашла ответа.
Валентина накрыла на стол — по‑простому, но щедро: дымящиеся вареники с картошкой, сметана в гранёном стакане, солёные огурцы в стеклянной миске, свежий хлеб, нарезанный толстыми ломтями. Аромат домашней еды заполнил комнату, на мгновение приглушив напряжение, висевшее в воздухе.
Марина отошла к дивану, взяла подушку — жёсткие табуретки она терпеть не могла — и, устроившись у окна, укутала ноги в тёплый шерстяной плед. Солнце как раз заглянуло в комнату, согревая то место, где она села, — здесь было уютнее всего. От тарелки с варениками шёл уютный пар.
Но мысли Марины уже были далеко. Поев, она вдруг сказала:
— Сергей, отвези меня к родителям.
Сергей поднял брови:
— Сейчас? Но уже темнеет…
— Да, сейчас, — твёрдо повторила Марина. — И возьми это.
Сергей отвёз Марину к её родителям. Всю дорогу она молчала, глядя в окно на угасающий день, на редкие фонари, зажигающиеся вдоль улицы. Когда машина остановилась у дома Ольги Владимировны, заглушил мотор, Марина протянула ему листок:
— Вот, — сказала она ровным голосом. — Здесь всё, что нужно купить завтра для Артёма. Подгузники, пелёнки, бутылочки, присыпка, крем… Список большой. Разберись с этим.
Сергей взял бумагу, пробежал глазами по строчкам и тяжело вздохнул. В голове тут же всплыла мысль: «А может, хоть часок в бане посидеть? Отдохнуть, подумать…»
Сергей вышел, намереваясь пройти к бане — она стояла в глубине двора, уютная, манящая. Он уже сделал шаг в ту сторону, но Марина резко окликнула его:
— Сергей, ты куда?
Он обернулся. Она стояла у калитки, сжимая в руках сумку.
— Но я только на часок… — начал было он.
— Вон сколько вам завтра покупать, — перебила Марина, кивнув на листок в его руке. — У вас много дел. Поезжай к своим родителям, отдохни там. Завтра с утра — за покупками.
Её тон не допускал возражений. Сергей опустил плечи, кивнул и молча пошёл к машине. Марина же повернулась и направилась к дому — Ольга Владимировна уже стояла на крыльце, встревоженно вглядываясь в темноту.
Сергей завел машину, фары выхватывали из сумрака то покосившийся забор, то одинокое дерево у обочины. В душе скребло неприятное чувство — будто он снова оказался между двух огней и не может найти правильного решения.
Дома его уже ждал Евгений. Отец, видимо, догадался, что сын приедет не в духе: на столе стояла запотевшая бутылка самогона, две рюмки, тарелка с солёными грибами и ломти чёрного хлеба.
— Ну, садись, — коротко бросил Евгений, разливая по рюмкам. — Вижу, день выдался не из лёгких.
Они выпили по стаканчику. Сергей вздохнул, покрутил рюмку в руках и наконец заговорил:
— Пап, ну вот скажи — почему всё так сложно? Марина на меня давит, теща давит, теперь ещё и ребёнок… Я просто хотел, чтобы всё было спокойно. Чтобы никто не ругался, чтобы жить как раньше…
— А раньше как было? — спокойно спросил Евгений, накладывая на хлеб гриб. — Без забот, без ответственности? Так, что ли?
— Ну… да, — признался Сергей. — Я не против Артёма, правда. Но это всё так внезапно. И Марина… она будто на меня всё переложила. А я не знаю, справлюсь ли.
Евгений помолчал, посмотрел на сына серьёзно:
— Жизнь, Серёжа, она не бывает простой. Особенно когда берёшь на себя ответственность за кого‑то.
Сергей опустил глаза. Он налил ещё по рюмке, но пить не стал — просто сидел и думал, впервые по‑настоящему осознавая, что теперь всё действительно изменилось.
За окном сгущались сумерки. Где‑то вдалеке лаяла собака, а в кювезе по‑прежнему лежал Артём — тот, кому предстояло стать частью этой запутанной, противоречивой семьи. Он ещё не знал ни ссор, ни компромиссов, ни тяжёлых взглядов. Он просто был — и ждал, чтобы его наконец взяли на руки.
Книга про Артема:
Подписывайтесь, чтобы не пропустить следующие главы — и давайте вместе наблюдать, как всё сложится у Артёма.
Как думаете, как может сложиться судьба мальчика?