ЧЁРНАЯ ВОДА
Река Тёмная в этом месте никогда не пахла жизнью. От неё тянуло гнилым корнем, свинцовой глубиной и тем забытым Богом холодом, что живёт только на самом дне, куда не проникает солнце. Сосны на том берегу стояли стеной — чёрные, узловатые, похожие на скрюченных старух. Говорили, что в их корнях до сих пор болтаются удавленники, которых не принял мох. А вода у Змеиного плёса была маслянистой, тяжёлой, и даже в штиль она ходила ходуном — будто кто-то огромный ворочался внизу, перебирая рёбрами затонувших барж.
Марфа стояла на обрыве. Платок съехал на плечи, тёмные волосы с проседью хлестал ветер, несущий запах озона и мокрой глины. Она не плакала. Смотрела, как пьяное тело её мужа — грузное, неуклюжее — перекатывает течение у коряги. Он ещё дёргал рукой, когда вода затягивала его под плавник, но крика не было. Река взяла его тихо, как кошка берёт мышь, — без злобы, просто потому что могла.
Вся деревня Корытово считала её безутешной вдовой. Той самой Марфой-травницей, которая только и умеет, что шептать над банками да сушить зверобой у порога. Жалкая, тихая, безответная. Её жалели старухи, крестились мужики, когда она проходила мимо, и никто — никто! — не знал, что её покойный отец, старый кормчий Еремей, оставил ей не берестяные грамоты с молитвами, а власть над этой чёрной водой.
Он думал, Степан, что взял в жёны безропотную дуру. Думал, что сможет вытрясти из неё карту к затонувшей купеческой барже, что десять лет искал по пьяни. Думал, что если ударить раз, другой, третий — она расколется, как гнилой орех, и отдаст ему тайну отца. Он не знал, что Марфа уже тогда, в первую брачную ночь, когда он вошёл в избу пьяный и злой, завязала узел на шнурке своего оберега и прошептала в пол: «Прими, Тёмная, должок».
Сегодня он напился до чёртиков, полез в лодку с острогой и поплыл к Змеиному плёсу. Орал на всю реку, что нашёл, нашёл проход, что завтра станет богаче любого купца. Марфа не стала его останавливать. Она просто стояла на берегу и смотрела, как весло выпадает из его рук, как лодку крутануло в воронке, а потом — тишина.
— Ох, Марфушка, горе-то какое, — всхлипнула соседка Аграфена, подоспевшая к обрыву. — Царствие небесное… Утоп ведь, окаянный.
— Утоп, — тихо согласилась Марфа. В голосе её не было ни следа горя. Только та ровная, бездонная глухота, какая бывает у старых колодцев.
Она повернулась и пошла к дому, не оглядываясь. За спиной река Тёмная сомкнулась над Степаном без всплеска, лишь разошлись по воде маслянистые круги. И на секунду — только на секунду — Аграфене почудилось, будто из глубины кто-то смотрит. Жёлтыми, немигающими глазами. И улыбается.
Марфа же развязала на поясе кожаный мешочек, бросила в воду щепоть полыни и сушёной лягушачьей кожи. Потом вытерла руки о подол и пошла домой — ставить самовар, резать пирог и встречать участкового с тем самым лицом, которое все ждут от вдовы.
Она была не ведьмой. Она была дочерью реки. И река всегда забирала своё.
— Ветер стих, — прошептала Марфа, уже у калитки. — Слышишь, папка? Твой зять больше не придёт.