Масса бронированной смерти сорвалась с места. Копыта боевых коней ударили в раскисшую землю, поднимая фонтаны грязи. Отряд тяжёлой кавалерии Ордена обрушился на спины пустых. Удар был страшен. Конь Игнациуса с налета сбил двух мертвецов, превратив их грудные клетки во вмятое крошево из сломанных ребер и позвоночника. Третьего капитан достал мечом. Клинок, пропитанный Даром Света, снёс ему голову. В месте разруба плоть мгновенно рассыпалась ледяной пылью — Свет подавил некротическую энергию. Череп мертвеца, являвшийся сосудом, покатился по земле и со звонким хрустом лопнул под подковой коня, высвободив слабую вспышку энергии.
Следом за конницей, тяжело дыша, в деревню ворвались младшие братья. Их копья заработали прорываясь сквозь ряды нежити к центру поселения. Теперь это было столкновение двух абсолютных, безжалостных сил: распада Мёртвых земель и холодной силы Ордена. И в центре этих перемалывающих всё жерновов оказались жалкие остатки жителей Ольховки, чья кровь уже обильно пропитала землю.
Бой в тесных пространствах между горящими, разваленными хижинами превратился в вязкую, кровавую мясорубку. Кавалерия Ордена потеряла преимущество натиска, вынужденная увязнуть в толпе нежити. Пустые не отступали, в их мёртвых черепах не было инстинкта самосохранения или страха. Они поворачивались к новой угрозе с пугающим, дёрганым проворством.
Лошадь одного из Братьев, сражавшегося на левом фланге, пронзительно заржала, когда пятеро пустых облепили её со всех сторон. Один мертвец вцепился зубами в конскую шею, вырывая кусок мяса вместе с артерией. Горячая кровь ударила тугой струей, заливая изможденные лица тварей. Конь рухнул, придавив всадника тяжестью своего закованного в броню тела. Брат Ордена, отчаянно рубил мечом, отсекая конечности, но этого было недостаточно. Пустые навалились на упавшего паладина. Раздался скрежет когтей по металлу. Мертвецы, начали отрывать элементы доспеха. С жутким хрустом поддался горжет. Брат успел издать лишь короткий, булькающий хрип, когда пальцы пустого вонзились в открывшуюся щель и разорвали ему трахею. Кровь воина смешалась в лужах с грязью и кровью крестьян.
— Держать строй! Бить в сосуд! — холодный голос Игнациуса разрезал хаос битвы. Его меч, окруженный льдисто-белым ореолом Света, разил без промаха. Каждое попадание по черепу пустого сопровождалось взрывом ледяной пыли. Капитан не испытывал гнева из-за смерти своего подчиненного. Брат выполнил свой долг.
Младшим братьям приходилось тяжелее. Их снаряжение было куда хуже, а отсутствие дара делало их уязвимыми. Обучение Ордена вбило в них тактику боя и мастерство, их копья кололи без промаха, но пустые насаживались на лезвия, скользили по древкам, добираясь до живой плоти. Игнациус краем глаза видел, как одного из младших братьев дернули за оружие. Парень потерял равновесие, ухнул лицом в кровавую грязь, и в ту же секунду пустой вонзил свои пальцы ему в глазницы. Другому младшему брату нежить вырвала кусок щеки; парень дико орал, захлебываясь кровью, пока второй мертвец не разорвал ему живот.
Запах озона и железа стоял такой плотный, что казалось, его можно резать ножом. Бойня длилась не более двадцати минут, но для Ольховки это стало вечностью. Наконец, последний пустой, чьи ноги были отрублены, полз по грязи, оставляя за собой борозду гниющей слизи, пока сапог спешившегося Игнациуса не опустился ему на затылок. Короткое усилие, хруст проламываемой кости — и «сосуд» был разрушен. Тело твари обмякло, окончательно превратившись в труп.
Ольховка представляла собой кладбище под открытым небом. Более половины взрослых жителей деревни были мертвы. Их тела валялись в немыслимых, изломанных позах. Земля вокруг колодца превратилась в багровое болото. Орден также понёс убытки: один полноценный Брат и десять младших лежали мёртвыми, их тела уже начали остывать в промёрзлой грязи.
— Начать погребение, — скомандовал Игнациус, вытирая клинок о лохмотья ближайшего мертвеца. — Квартирмейстерам — снять броню с павших братьев. Имущество не должно ржаветь. Тела сжечь. Всех.
Выжившие младшие братья, тяжело дыша и вытирая кровь с лиц, принялись за работу. Они стаскивали трупы пустых, павших братьев и разорванных жителей деревни в огромные кучи. Дерево разбиралось с уцелевших строений для создания погребальных костров. Никаких почестей, никаких молитв. Смерть в этом мире была привычной, и единственной задачей Ордена было убедиться, что эти тела не послужат пищей для новой стаи.
Вскоре в свинцовое небо взмыли столбы черного, маслянистого дыма. Запахло паленым мясом. Этот запах намертво въедался в одежду, но бойцы Ордена даже не морщились. Для них это был запах выполненной работы.
Игнациус прошёл мимо пылающих костров к центру деревни. Там, сбившись в жалкую, дрожащую кучу, сидели выжившие. Несколько десятков человек. Мужчины с безумными, пустыми глазами, женщины, и с десяток детей разных возрастов. Дети тихо скулили, не в силах даже плакать в голос от пережитого шока.
Капитан остановился перед выжившими. В своей величественной, покрытой вмятинами он выглядел не спасителем, а безжалостным судьёй. Он обвёл взглядом дрожащих крестьян. Их лица выражали лишь стремление выжить. Никакой благодарности, лишь страх.
Он указал рукой в латной перчатке на осиротевших детей, жавшихся друг к другу возле колодца. Их родители сейчас догорали на кострах. «Есть те, кто готов взять опеку над ними? Они должны вырасти и приносить пользу Империи».
Повисла мёртвая тишина, нарушаемая лишь треском пожирающего плоть пламени. Выжившие молчали. Один из крестьян, старик с перевязанной грязной тряпкой рукой, отвел глаза в сторону. Женщина, прижимавшая к себе собственного младенца, инстинктивно отодвинулась от сирот, словно те были заразны. Никто не проронил ни слова. Но в этом молчании читался предельно ясный отказ.
Они прикидывали скудные запасы зерна в чудом уцелевших амбарах. Они понимали, что зима будет лютой, а лишние рты — это смерть. В их измученных, истощенных умах не было места состраданию. Жестокость мира сожрала их человечность задолго до того, как Пустые ворвались в деревню. Спасти чужого ребёнка означало обречь на голод своего или умереть самому.
Игнациус смотрел на опущенные лица крестьян, и внутри него медленно, поднималось презрение. Холодное, кристально чистое презрение к этим людям. Орден проливает кровь своих братьев, тратит драгоценные ресурсы, чтобы сохранить этот мусор, а они, в свою очередь, отказываются помогать даже своим соседям. Они гниют изнутри, подобно Мёртвым землям, только их гниль — моральная. В тяжёлые времена они бросают ближних на произвол судьбы. Они не заслуживали спасения.
Брат-капитан не стал повторять или читать проповеди о долге. Это было бессмысленно.
— Интендант, — коротко бросил Игнациус, повернув голову к одному из сержантов Ордена. — Забрать сирот. Оформить их как имущество Ордена Очищающего Пламени.
Сержант кивнул. Младшие братья тут же двинулись к детям. Они действовали грубо, но без излишней жестокости, просто отрывая цепляющихся друг за друга сирот от земли и подталкивая их в сторону построения. Дети начали плакать громче, кто-то пытался вырываться, но жёсткие руки в железных рукавицах пресекали любые попытки сопротивления. Отныне у них не было имён, не было прошлого. Были только номера, казармы и бесконечные тренировки. Они станут новой кровью Ордена, восполнят сегодняшние потери. Послужат высшей цели.
Жители деревни продолжали молча смотреть в грязь, отводя глаза от детей, которых уводили навсегда.
Игнациус развернул коня. Скрипнуло седло. Огонь погребальных костров отразился в полированном металле его шлема.
— Выступаем, — скомандовал он.
Отряд двинулся прочь из растерзанной Ольховки, уводя за собой цепочку пополнения, бредущую в грязи. Брат-капитан не оглядывался. За его спиной догорали остатки человечности, превращаясь в такой же серый, безразличный ко всему пепел, которым была усыпана вся эта проклятая эпоха. Мир распадался, и только Свет в руках Ордена, безжалостный и холодный, ещё удерживал его от окончательного погружения в пустоту.