Автор Е. Осипов, ветеран труда и тыла, записал по воспоминаниям фронтовика Чемпосова Н.Ф. Якутия, Олёкминский улус.
Эту пронзительную историю мне когда-то лично, до единого слова, поведал мой близкий знакомый Николай Фёдорович Чемпосов. Вот его рассказ:
– Наша маленькая, Богом забытая деревушка Кудай считалась совсем бесперспективной. Из всего улуса там теплился лишь крошечный колхоз имени Пушкина, где трудилось от силы человек двадцать-двадцать пять. В этом глухом краю в 1920 году и родился я — Николай Фёдорович Чемпосов. Я только-только начинал строить свою жизнь по старинным якутским обычаям, успел жениться, свить своё семейное гнездо.
Наша родина была удивительно уу-чуумпу — тихой, безмятежной, окружённой со всех сторон пахучим вековым сосновым бором. До сих пор в моей памяти живёт то мирное довоенное время: как в перелесках звонко куковала долгожданная весенняя кукушка, а над изумрудными, волнующимися от ветра лугами заливался невидимый в синеве жаворонок...
Едва в колхозе отгремела жаркая сенокосная пора, в первых числах августа из Олёкминского районного военкомата пришла призывная повестка. Из нашей маленькой деревни в район вызвали четверых или пятерых парней. Медицинская комиссия вынесла окончательный вердикт: я, мой однофамилец Гаврил Чемпосов и Гриша Давыдов уходим на фронт.
Нас, олёкминских новобранцев, набралась целая большая толпа. В самый последний день июля мы взошли на борт большого колёсного парохода «Социалистическая Якутия». Сердце замирало от восторга и щемящей тоски, когда мы плыли мимо величественных, отвесных скал и диких, неописуемо красивых берегов нашей великой Лены-матушки... Около десяти суток наш пароход мерил речные километры, пока наконец не причалил к берегу Усть-Кута, откуда и начался наш долгий военный путь.
Из Усть-Кута нас погрузили в открытые кузова трёхтонок ЗИС-5. Преодолев триста километров по зубодробительной дороге сквозь дремучую, вековую сибирскую тайгу, мы добрались до Ангары. Там пересели на пароход «Карл Маркс» и на третьи сутки причалили к Иркутску. Командование без промедления распределило нас по эшелонам, и наши вагоны помчались на запад, отсчитывая стыки рельсов днями и ночами.
Война уже вовсю полыхала. Нас бросили в самое пекло, на передовую. Из грязных, разбитых окопов навстречу нам выходили измождённые, забинтованные, раненые солдаты — их уводили на переформирование и отдых. Их опустевшие ячейки и дзоты занял наш полк, прибывшее свежее пополнение. Из-за того, что я был простым деревенским парнем и нууччалыы аанньа билбэт буолан — почти не понимал по-русски, я даже не мог разобрать, на каком фронте и в каких краях мы находимся. До ушей долетали лишь тревожные, обрывочные разговоры товарищей: «Власов... Власовцы...». Что это значило? Я тогда не имел ни малейшего понятия.
В один из дней, когда мы держали глухую оборону в окопах, по цепи прилетел экстренный приказ: «Противник прорвал оборону и зашёл к нам в тыл! Развернуться, открыть шквальный огонь в обратную сторону!».
Мы развернули винтовки и начали дружно, плотно палить в сторону своих же тыловых позиций. И вдруг сквозь пороховой дым я увидел, что прямо перед нами, на той стороне, отчаянно затрепетал алый шёлк — наши подавали сигналы красным флагом, кричали, что они свои! Но наши офицеры буквально зашлись в истошном крике: «Это маскировка! Это вражеский обман! Огонь! Продолжать огонь!».
Среди солдат пронёсся глухой, тревожный ропот. Мы нутром почуяли неладное, поняли, что здесь кроется какая-то страшная провокация. И тогда, не сговариваясь, бойцы начали палить просто так, в белый свет, целясь высоко в небо над головами идущих людей.
Заметив этот молчаливый бунт, командование рассвирепело. Нас немедленно сняли с позиций, под конвоем пригнали на глухую железнодорожную станцию и наглухо заперли в тесных товарных вагонах. Поезд тронулся и увёз нас в неизвестность. Спустя время состав тяжело заскрипел тормозами и замер на путях. Наш эшелон поставили на параллельную ветку, вплотную к другому поезду. Двери теплушек с грохотом распахнулись, мы по команде посыпались на насыпь и привычно выстроились в шеренгу на узком перроне...
Вдруг с оглушительным скрежетом двери стоявшего напротив состава распахнулись. Сердце у меня упало: из тёмных проёмов вагонов уун-утары – прямо на нас, в упор, – смотрели дула десятков немецких пулемётов. Громом среди ясного неба прогремела леденящая душу, суровая команда:
— Оружие на землю! Руки за голову! Бросать винтовки и снаряжение!
Что мы могли сделать против пулемётов? Обречённо, с глухим стуком оружие посыпалось на дощатый перрон прямо к нашим ногам. К строю тут же подбежали люди с какими-то повязками на рукавах и принялись торопливо сгребать наши трёхлинейки. Нам не давали сделать ни единого шага, буквально приковав к месту пулемётными прицелами.
Лишь позже мы разобрали, что это были за повязки. На серых шинелях красовались нашивки с тремя буквами: «РОА». Русская освободительная армия... Предатели-власовцы. Один из их офицеров, вальяжно прохаживаясь перед строем, выкрикнул:
— Кто желает добровольно вступить в ряды Русской освободительной армии и повернуть штыки против большевиков? Сделать шаг вперёд!
Из сотен людей лишь бэрт аҕыйах киһи – жалкие единицы – трусливо шагнули перед шеренгой. Весь остальной полк замер, словно каменное изваяние. Ни один человек больше не шелохнулся. Именно в эту секунду до нас наконец-то дошёл весь ужас происходящего: нас предали. Нас обманом сдали врагу...
Власовцы принялись внимательно разглядывать наши петлицы, выискивая знаки различия. Командиров и политруков, чьи звания выдавали нашивки, они грубо, тут же выдернули из строя. Послышались крики, удары, а через минуту из-за вагонов донеслась частая, сухая дробь винтовочных выстрелов. Наших офицеров расстреляли на месте, без суда и следствия.
Когда эхо выстрелов затихло, власовский офицер повернулся к нам снова, поигрывая пистолетом:
— Ну что, повторим? Кто ещё хочет служить генералу Власову?
Перрон ответил гробовым, ледяным молчанием. Никто не вышел. Озверевшие от такого отпора власовцы потеряли самообладание. Они с криками бросились на строй, избивая нас прикладами – тяжело и больно наотмашь, и принялись силой заталкивать обратно в душные вагоны-теплушки. Перед тем как наглухо запереть двери, они дочиста обобрали нас, перетряхнув все карманы и отобрав до последней нитки все личные вещи.
Сколько дней или недель тянулся этот кошмарный путь – я не помню. В наглухо запертом вагоне катастрофически не хватало воздуха. От страшной вони импровизированной уборной, духоты и того, что нам давали лишь по крошечному глотку грязной воды в сутки, несколько измученных бойцов умерли в дороге, так и не доехав до места...
Когда эшелон наконец окончательно встал, нас выгрузили на перрон. Вокруг всё было чужим, а люди разговаривали на непонятном, резком языке. Ещё в вагонах среди солдат пронёсся слух, подтвердивший наши самые страшные догадки: командующий армией генерал Власов действительно предал Родину, переметнулся к фашистам, и именно из-за его подлого предательства весь наш полк оказался в этой мышеловке.
Нас выстроили на площади. Пока мы растерянно оглядывались по сторонам, к строю подошли сытые, богато одетые господа. Они принялись беззастенчиво осматривать нас точно безродный скот на ярмарке. Бесцеремонно щупали мускулы на руках, мяли ноги, проверяя силу сухожилий. А потом один из этих франтов внезапно, со всего размаху нанёс мне хлёсткий, сильный удар кулаком прямо в грудь. Тех пленных, кто от такого удара падал на землю, они брезгливо отбраковывали. Но я – олёкминский таёжный парень, привыкший к тяжёлому труду, – устоял, хотя и покачнулся.
Немецкий тойон удивлённо хмыкнул, процедил сквозь зубы: «Азиат...», грубо толкнул меня к грузовику и увёз с собой. Голод к тому времени стоял страшный, невыносимый – у меня до темноты в глазах кружилась голова.
Машина привезла меня на большую птицефабрику, где стояли сотни клеток с курами. Хозяин привёл меня к маленькой, наскоро сколоченной дощатой пристройке – хаптаһын хоспоххо, расположенной прямо у птичников, и ткнул пальцем в земляной пол: «Жить будешь здесь». Он что-то быстро и сердито лопотал, лаял, точно собака — его речь казалась мне тогда ужасно грубой. Лишь много позже я узнал, что эта птицеферма находилась на оккупированной немцами территории Франции.
Перед уходом немец подвёл меня к большому джутовому кулю, зачерпнул горсть серого порошка и выразительно показал на рот: «Жрать будешь вот это!». Это был обыкновенный, сухой комбикорм.
Так и тянулись мои безрадостные будни: я кормил птицу, дочиста выгребал помёт из клеток, а вот сбор готовых яиц хозяин доверял кому-то другому. Как-то раз, в редкую минуту отдыха, я сидел на пороге своего дощатого пристроя. Вдруг ко мне робко подошла местная девочка-подросток, лет четырнадцати-пятнадцати на вид. Она была очень чисто и нарядно одета. Оглядевшись, девчушка протянула мне два пышных, ещё тёплых пирожка. Я бережно взял их, откусил – боже мой, они были с настоящим, сочным мясом! Я обрадовался и от всего сердца, со слезами на глазах, поблагодарил эту девочку.
С того самого дня эта добрая девочка стала регулярно приносить мне разную домашнюю стряпню. По тому, как испуганно и настороженно озиралась по сторонам, перед тем как подойти, я понимал: она рискует жизнью и подкармливает меня втайне от строгого немецкого начальства. Мы общались исключительно на пальцах. Жестами она сумела объяснить мне, что в округе батрачат и другие советские военнопленные. Сам я их ни разу не видел, но девочка уверяла, что ребят распределили по соседним фермам ухаживать за лошадьми и коровами.
Примерно через полгода объявился новый немец и забрал меня с птицефермы. В тот момент я отчётливо, со всей горькой ясностью осознал: мы для фашистов были безликим, бесправным тыыннаах «табаар» – живым товаром, обычными рабочими рабами. Новый хозяин увёз меня к себе, приставил к тяжёлой внутренней и внешней домашней работе. Но я ему чем-то не угодил, да и кормил он меня из рук вон плохо, впроголодь. Вскоре он брезгливо перепродал меня третьему бауэру. Я этому даже обрадовался – хуже уже быть не могло.
Тот, третий хозяин, жил совсем далеко, и владел огромными угодьями. Там, за непосильным батрацким трудом, четыре года плена прошли как один долгий, непрекращающийся кошмарный сон. Наступил победный 1945 год. Фашистская Германия капитулировала. Нашу ферму освободили союзные войска, и я, попав в официальные списки по международному обмену военнопленными, наконец-то обрёл долгожданную свободу из рук английских солдат... Мой долгий путь домой, на родную Олёкминскую землю, только начинался.
Когда я наконец-то пересёк границу и вернулся в Россию, вместо объятий меня встретили бесконечные, изнурительные допросы следователей. Проверяющие дотошно, раз за разом выспрашивали: как попал в плен? При каких обстоятельствах сдал оружие? А я и сказать-то им толком ничего не мог. Грамоты у меня не было, по-русски говорил с трудом, в какой дивизии и полку служил – из-за военной неразберихи так и не узнал.
Судьба в те дни сыграла со мной ещё одну странную и горькую шутку. Командование распределило меня на работу в лагерь для... немецких военнопленных. Меня назначили пекарем. И надо же было такому случиться: я, олёкминский солдат, только что прошедший через четыре года фашистского рабства, теперь своими руками выпекал хлеб и кормил вчерашних злейших врагов!
Проработав у печей ровно год, осенью 1946 года я наконец-то получил долгожданную демобилизацию и смог отправиться на родину. В Олёкму я вернулся глубокой осенью. Дома меня ждали моя супруга Александра Алексеевна и наш старший сын Коля. Малыш родился уже после того, как я ушёл на фронт, и к моей радости, ему исполнилось уже шесть лет. Нашлась семья!
Мы с Александрой Алексеевной прожили долгую, честную и очень хорошую жизнь. Долгие годы не покладая рук трудились в родном колхозе, а затем и в совхозе на самых разных участках. Бог подарил нам ещё пятерых замечательных сыновей. И сегодня, на закате дней, я каждый день с глубокой верой и слезами на глазах повторяю: какое же это великое, неописуемое счастье, что наперекор всем смертям, власовскому обману и немецкому плену, я всё-таки выжил, вернулся домой и подарил жизнь своим детям...
Перевод с якутского языка и редактура: Айсан. Материал подготовлен из личного издательского архива журналиста.
Поделитесь в комментариях своим мнением. Нам важно сохранить эту память.
#великаяотечественнаявойна #история #мемуары #якутия #ветеран #плен #историиизжизни