Продолжение воспоминаний князя Николая Константиновича Имеретинского
Привелось мне как-то провести вечер в кругу товарищей, гвардейских офицеров; в числе гостей, было несколько петербургских старожилов, один из них стал рассказывать о старых гусарах.
- Да уж на что лучше, - говорил рассказчик, - двое из них ухитрились угощать шампанским самого чёрта! При таком оповещении, все засмеялись, но старожил протестовал и уверял, что это не басня, а факт, и в свое время очень известный. Потом он рассказал всё происшествие.
Два старых гусара, Жибури и Ланской были такие бражники, что могли поглотить неимоверное количество алкоголя, не теряя сознания. Раз, они пили вдвоем всю ночь и, перед рассветом, увидели перед собою фигуру черкеса, в папахе и с патронташами на груди. Жибури и Ланской поднесли незнакомцу шампанского, но тот не принял приглашения.
Через несколько дней после этого видения, Жибури получил, будто бы, письмо с Кавказа, с известием о смерти сына, убитого в горах чеченцами. В заключение, рассказчик заявил, что, по слухам, оба собутыльника с тех пор вовсе перестали пить.
Эта история показалась мне до такой степени сказочной, что я не хотел было и записывать ее, но так как речь была о товарищах дяди Унгерн-Штенберга и его времени, то я заехал к старику и спросил: знал ли он Жибури и Ланского? Ответ был: - Как же мне их не знать! С обоими вместе служил, а с одним из них мы и посейчас приятели.
- Как, да разве они живы?
- Жибури давно умер, а Ланской жив, здравствует генерал-майором в отставке. Я рассказал дяде об угощении чёрта и спросил, не слышал ли он чего-нибудь подобного? Дядя засмеялся и махнул рукой. - Знаю я про эту историю... как не знать? Только ведь о ней разблаговестил сам покойник Жибури, а он был такой сочинитель, что ему и на грош поверить было нельзя.
- Однако же, заметил я, - во всяком вымысле есть основание, хоть малая доля правды. Полагаю, и тут тоже?
- Бесспорно,- отвечал дядя. Эти господа просто допились до чертиков. Тут нет ничего удивительного; но вот что мне удивительно, - я не знал, что Ланской был при этом, он мне никогда об этом не говорил, и очень жаль, что не говорил, потому что он человек в высшей степени честный и правдивый и я поверю, безусловно, всему, что он ни скажет. А знаешь что? Приезжай-ка ты в четверг обедать. Ланской обещал наведаться, я вас познакомлю и от него ты услышишь всю эту историю.
В условленный четверг, после обеда, дядя ушел в свой кабинет, а я остался сидеть с хозяйкой дома, поджидая желанного гостя, но он не являлся. В половине девятого тетушка сказала: - Нет, верно не будет! И велела подавать чай.
В это время дядя вышел из кабинета, рука об руку с каким-то господином, в штатском сюртуке, наглухо застегнутом сверху донизу, на обычай старых военных. Это был небольшого роста мужчина, лет под шестьдесят, с правильными чертами лица. Я смотрел с напряженным любопытством на интересного гостя. Дядя заметил это и смеялся, когда подвел ко мне генерала и отрекомендовал:
- Вот это мой племянник, сильно желающий с тобою познакомиться и послушать тебя.
Ланской как будто удивился, посмотрели на дядю, потом на меня, улыбнулся, пожал мне руку, но ничего не сказал. Он сел около хозяйки и на все ее расспросы отвечал очень односложно. Дядя сейчас же приступил к делу: - Послушай-ка, милейший, помнишь ли ты историю Жибури и беса в черкеске? Неугодно ли тебе порассказать, что знаешь.
Хозяйка тоже стала упрашивать.
- Помилуйте, Марья Денисовна, - сказал Ланской, - ведь это все гусарские грехи и очень давнишние. Дядя живо перебил: - Вишь ты, старая лисица, как он отвиливает! Нет, ты не финти, а говори толком!
- Да что же говорить?
- А вот, во-первых, скажи-ка, был у Жибури сын на Кавказе, или нет?
- Не сын... не сын, - поправил Ланской недовольным тоном, - родственник какой-то, а не сын.
- Ну, это все равно, - решил дядя, - а правда ли, что, вскоре после видения, Жибури получил с Кавказа известие, что тот убит черкесами?
Ланской пожал плечами и неохотно проговорил: - Пустое! Удивительно, как все переиначат. Было совершенно наоборот, т. е. он сначала получил письмо, а потом видел. Тут, он обратился к хозяйке и прибавил, смеясь: - Ну, вот, баронесса, - вот вам вся и разгадка готова. Разве не случается, что человек узнает о смерти родственника или друга, начнет задумываться и тосковать и сам наводить себя на idée fixe, а расстроенное воображение, да еще под влиянием винных паров...
- Стой! - загремел дядя, - ты сейчас врать начнёшь, а еще правдивым прослыть хочешь. Я знал Жибури не хуже тебя; совсем он не был таким сантиментальными существом, чтоб сокрушаться потерей какого-то родственника! Коли ты правдивый человек, так прямо отвечай на вопросы - видел ты или не видел? Да или нет?
Интересный гость сделался серьезным, и ворчливо сказал: - Ну да... видел... ну видел... так что же из этого?
- Как что из этого? Из этого вытекает другой вопрос: коли видел, так что же именно и каким образом?
Ланской не отвечал. - Оглох ты, что ли? - закричал дядя, - дергая его за рукав. Фу ты пропасть! Каждое слово у него Христа ради вымаливать нужно!
Хозяйка дома также стала упрашивать, даже я осмелился напомнить о себе и присоединиться к общей просьбе. Услышав мой голос, Ланской поднял голову, уставился на меня и спросил насмешливо, почти презрительно: - Неужели и вас, в ваши годы, могут интересовать подобного рода истории?
Я смешался, не зная, что отвечать, да, спасибо, дядя выручил. - Вот видишь ли, он такой у меня пытливый. Как услышит что-нибудь, не сразу верит, а расспрашивает таких, каким смело можно верить. Ланской вдруг одобрительно закивал головой и сказал с необычным оживлением: - Прекрасная привычка! Превосходное правило! Самое лучшее средство очиститься от предрассудков и суеверий.
После такого замечания, он кашлянул и обратился к тетушке: - Право, не знаю, баронесса, как вам обо всем приключении и рассказать. Дело в том, что мы с покойным Жибури были, действительно, закадычные друзья. Греха таить нечего, и мы с ним вели жизнь самую ужасную! К сожалению, правда и то, что мы охотнее всего пили вдвоем, с вечера до зари.
Вот так-то и случилось раз, что мы бражничали до утра. Я заметил, что в щели ставень пробивался свет и сказал Жибури, что не худо бы забастовать, но он и не взглянул на меня, стал пристально смотреть через стол, прямо перед собою, на стену. Вместо ответа, он только проговорил: - Сними со свечей.
У нас было четыре свечки, в то время они очень нагорели. Я снял, а Жибури приподнялся, прищурился и все смотрел в одно место. На мое вторичное предупреждение закончить попойку, так как скоро приходилось идти в манеж, Жибури опять не ответил, а дернул меня за рукав и спросил: - Посмотри-ка вон туда... видишь? Я раздвинул бутылки и признаюсь... - рассказчик остановился.
- Ну, ну, опять замялся, - выстреливай, - поторопил его дядя. Ланской продолжал: - Признаюсь... показалось... да, что, надо прямо сказать: я увидел, будто сквозь тумань, какую-то фигуру, сидевшую в левом углу дивана. Я и отвечал: Да, вижу! Тут дядя опять перебил, но, на этот раз, весьма некстати и опрометчиво он спросил: - Кто же из вас преподнес ему шампанского?
Ланской круто повернулся к дяде и, кажется, рассердился: - Не удивляюсь, что ты слышал подобный вздор, но удивительно, что ты его повторяешь. Сам же сказал, что Жибури был не из сантиментальных, да так оно и есть! Не из таких он был, чтобы подольщаться к кому-нибудь или к чему-нибудь неизвестному!
Не докончив, Ланской махнул рукой на дядю, как на человека, с которым не стоит говорить, и опять обратился к тетке: - Нет, не так это кончилось! Жибури был бешеный человек и страшен в своем бешенстве именно тогда, когда не понимал чего-нибудь, что хотел понять. Вот тут он взбеленился, треснул по столу кулаком и закричал:
- Что за бессмыслица такая! Сюда никто не входил! Что это за образина, чего ей нужно? Постой-ка, - я угощу незваного-непрошеного!
Он встал и сжал кулаки. Я же, со своей стороны, не был охотником до небывальщины и мне показалось очень возможным, что кто-нибудь незаметно мог прокрасться к нам и заснуть на диване.
Говорю Жибури: Что ты хочешь делать? Но было уже поздно. Он схватил пустую бутылку и, прежде чем я успел его остановить, пустил ее прямо перед собою. Бутылка ударилась об стену, разлетелась, но явление не исчезло. Жибури стал страшно браниться:
- Промах! Обмишулился я с пьяной руки... Бей в него ты! В такие минуты с ним спорить было бесполезно. Я взял бутылку и нарочно бросил неверно, и в ту же секунду грохнули и разлетелись две другие от Жибури. Однако ничего не помогало... гость не уходил. Товарищ мой хуже раскипятился и, не сказав мне ни слова, схватил стул, подбежал к дивану и со всего размаха ударил им в левую сторону сиденья. Стул разлетелся в куски, а Жибури сказал: - Ага, убрался... то- то!.. Не вижу его... надеюсь и ты тоже?
Я посмотрел со своего места и отвечал: - Нет, вижу все там же.
Он не поверил: - Вот вздор! Да где же он теперь, по-твоему?
Я отвечал, что он стоит с ним нога с ногой, плечо с плечом. Жибури быстро отскочил от дивана и бешено крикнул: - Ты врешь! Я попросил его успокоиться, сесть на место и убедиться своими глазами; так он и сделал, но едва он взглянул на стену, как бешенство его дошло до такой степени, что мне, право, сделалось страшно, когда он прохрипел: Надобно вышвырнуть оттуда диван!
Мы вытащили его на середину, сели оба разом и осмотрелись вокруг себя, спереди, сзади и во все стороны, но нигде ничего не было видно. Жибури немного успокоился и сказал уже гораздо тише: - Наконец, кажется, отвязался...
Но в эту минуту, мне пришла несчастная мысль взглянуть на прежнее место, на стену, где стоял диван... Странно выговорить... и я понимаю, что кто не видел, - не поверит... но... - рассказчик остановился, потер себе лоб, потянул вниз свои усы и продолжал, но уже порывисто, беспрестанно покашливая: - Но эта тень, фигура... или марево, буду так говорить, опять явилось на том же самом месте! Ни прежде, ни после я не видел его так ясно, как в эту минуту, и должен сказать... что оно приняло очертание человека.
Тетушка набожно перекрестилась. - Господи, страсти какие! - сказала она, - но ведь вы передвинули диван, на чем же эта фигура сидела?
- Теперь она не сидела, а стояла, - глухо отозвался Ланской, - теперь ясно стал виден человек... Он, прислонился к стене и скрестил руки на груди.
- Скажи-ка мне, пожалуйста, перебил дядя, - разве в самом деле можно было видеть лицо, папаху, черкеску?
- Ну, нет, этого я сказать не могу, - отозвался Ланской, - можно было только различить, что вверху показывалось что-то черное и продолговатое, а в середине пестрило, но ни лица, ни платья определить было нельзя. Откровенно должен сознаться вам, - продолжал рассказчик, обращаясь к хозяйке, - как ни стыдно, а скажу, не обинуясь, что я струсил.
На меня напал еще и другой ужас, когда я увидел, в каком положении был мой товарищ. Жибури, вслед за мною, тоже взглянул на загадочную тень и остолбенел. Он сделался совсем синий, трясся, скажу больше, - видеть Жибури было просто невыносимо!
Он снова замолчал. Мы все слушали с напряжённым вниманием. Мой дядя долго не перебивал молчание и что-то очень прилежно крутил усы, или суетливо вертел в руках табакерку. Наконец, он крякнул, пожал плечами и спросил: - Ну, чем же кончилась эта история?
- Да кончилась так же глупо, как и началась, - отвечал Ланской. - Желая успокоить Жибури, я сказал, что сделаю последнюю попытку разъяснить дело и отворю ставни. Жибури почти не мог говорить; он толкнул меня и прошептал: Иди... иди... скорее... больше не могу!
Я распахнул ставни и, как только дневной свет ворвался в комнату, все исчезло, как дым, и мы только видели обломки стула, дребезги стекла, пустые бутылки и догоревшие свечи. Жибури несколько успокоился. Когда я принес воды, он выпил четверть графина, остальным окатил голову и совершенно пришел в себя. Тем все дело и кончилось.
Ланской замолчал, взял свой стакан чаю, вынул сигару и хотел закурить, но дядя отобрал назад и стакан и сигару, положил на стол и решительно сказал: - Постой, брат, чаю не получишь, пока не доскажешь!
- Как не доскажешь? Да ведь я досказал!
- Нет, еще осталось два вопроса, впрочем, последние: я желаю знать, в какой степени вы оба были трезвы во все это время?
- Да как тебе сказать, - ты ведь знаешь, что мы могли много выпить, а пьяными никогда не бывали. А тут и подавно! Эта странная история продолжалась довольно долго, но о вине мы позабыли. За это ручаюсь.
Я, по крайней мере, точно так же трезво смотрел на вещи, говорил и поступал, как вот в эту минуту.
- Хорошо, - сказал дядя, - а правда ли, что после этого приключения, вы оба бросили пить?
Ланской повернулся на стуле и удивленно посмотрел на дядю.
- То есть, кто это - мы? Если про Жибури говорилось, кажется, напротив, он до самой смерти продолжал пить, да еще хуже прежнего. Что до меня, то я, точно, перестал пить, но вовсе не сейчас после приключения, а много времени спустя. Причина тебе хорошо известна: я заболел желудком и должен сознаться, что болезнь эта была прямым последствием старых гусарских грехов. Продолжать грешить по-старому было невозможно, иначе бы за мною...
- Ага! - подхватил дядя, - иначе за тобою черкес бы пришел!
- Нет, не черкес, - спокойно возразил Ланской, - а смерть моя за мною бы пришла! Он вздохнул.
Не успел он это проговорить, как последнее слово было сказано, к общему изумлению, самой хозяйкой дома. Она спросила Ланского: долго ли прожил Жибури после той страшной ночи? Генерал отвечал не торопясь: - В точности не сумею вам сказать, но, кажется, недолго... меньше года. Помнится, что приключение наше было в начале февраля, а Жибури умер в конце ноября или в начале декабря.
- Ну, так это его смерть за ним приходила! - отрезала тетушка решительным тоном. Дядя вскочил и стал нетерпеливо ходить по комнате, хлопая табакеркой и заряжая обе ноздри разом. Он терпеть не мог таких смелых взглядов на вещи и разворчался: - Вот оно! Прошу покорно, вон она куда воспарила! Гм! Смерть пришла? Вот вы и поговорите с нею, все и выйдет одни бабьи сказки!
Ланской, преспокойно куривший в эту минуту, встрепенулся: - А я решительно согласен с мнением Марьи Денисовны.
- А я не согласен, хоть бы вы все заодно стояли! - горячился дядя и заспорил очень запальчиво, но Ланской не возражал и, чтобы отделаться от противника, обратился ко мне: - Ну-с, а вы, тоже пас, или вистуете?
- Эх, ваше превосходительство, отвечал я, - мои карты плохие, а вы у нас сегодня козырь! Вся моя игра только и состояла в том, чтобы не проронить ни одного вашего слова, и, если позволите, записать интересный ваш рассказ.
- Правда, правда, - ответил генерал, - за себя поручиться могу, что рассказал все это в первый и в последний раз. Поизвелись старые гусары! Нет, запишите, запишите, очень рад, что мог вам пригодиться! Он пожал мне руку и мы распрощались.
Продолжение следует