Глава 4
Анастасия Петровна. Сосед
До встречи с Песоцким оставалось меньше суток, а Анастасия Петровна так и не решила, что делать. Идти — значит, рисковать жизнью. Не идти — обречь себя на постоянный страх и неизвестность. И главное — так и не узнать правду, которая мучила ее столько лет.
Она провела бессонную ночь, сидя на кухне с чашкой чая. За окном качались ветви рябины — той самой, что дала название поселку. Красные гроздья светились в лунном свете, как капли крови. «Какой глупой романтичкой я была, когда покупала эту дачу, — думала Анастасия Петровна. — Рябинушка... звучало так мирно, так спокойно».
Утром позвонил Громов.
— Настенька, как дела? Спала?
— Витя, он звонил. Песоцкий. Назначил встречу на старом погосте.
— Где? — голос напарника дрогнул. — Настя, ты с ума сошла! Не смей туда идти!
— А что мне остается? Всю жизнь прятаться? — Анастасия Петровна устало потерла виски. — Витя, я приняла решение. Иду. Но не одна.
— Как не одна?
— Ты поедешь со мной. Будешь ждать неподалеку. Если что-то случится...
— Настя, это безумие!
— Это единственный способ узнать правду. И покончить с этим кошмаром.
День тянулся мучительно долго. Анастасия Петровна пыталась заниматься привычными делами — поливала цветы, готовила обед, читала. Но мысли постоянно возвращались к предстоящей встрече. Что скажет Песоцкий? Чего он добивается — мести или справедливости?
В шесть вечера подъехал Громов. Выглядел он неважно — бледный, осунувшийся, явно тоже не спал ночь.
— Настенька, может, все-таки в полицию? — в последний раз попытался он переубедить ее.
— Витя, какие у нас доказательства? Анонимная записка и мои подозрения? Макаров поднимет нас на смех.
Старый погост располагалось в полукилометре от поселка, за березовой рощей. Место мрачное и заброшенное — могилы XVIII-XIX веков, покосившиеся кресты, заросшие травой дорожки. В центре стояла полуразрушенная часовня.
Громов остался у машины, спрятавшись за деревьями. Анастасия Петровна медленно пошла к часовне, сжимая в руке небольшую сумку с фотографиями и документами. Сердце бешено колотилось, ноги дрожали.
Возле часовни никого не было. Анастасия Петровна остановилась, огляделась. Может быть, Песоцкий передумал? Или это ловушка?
— Анастасия Петровна.
Она обернулась. Из-за часовни вышел высокий мужчина в темном костюме. Лицо жесткое, волевое, глаза холодные. Но в этих глазах она увидела не злобу, а боль. Глубокую, застарелую боль.
— Александр Анатольевич?
— Да. — Он подошел ближе, остановился в нескольких шагах. — Спасибо, что пришли. Честно говоря, не был уверен.
— А у меня был выбор? — Анастасия Петровна попыталась говорить твердо, но голос предательски дрожал.
— Выбор есть всегда. Тридцать лет назад он у вас тоже был.
— Что вы сейчас от меня хотите?
— Признания. — Песоцкий достал из кармана диктофон. — Расскажите, как фабриковалось дело против моего отца. Кто давал команды. Кто уничтожал улики.
— Зачем вам это? Вашего отца не воскресить. И Егорова тоже. Справедливость не восстановить.
— Справедливость? — Песоцкий горько усмехнулся. — Анастасия Петровна, справедливость — это когда люди знают правду. Когда имя невинного человека очищено от грязи.
— Вы действительно думаете, что я молчала по трусости?
— А разве не так?
— Нет. — Анастасия Петровна вздохнула. — Александр Анатольевич, я не молчала. Я боролась. Два года после закрытия дела я собирала материалы, искала свидетелей, писала жалобы. Дошла до Генпрокуратуры.
Песоцкий нахмурился.
— Это неправда.
— Это правда. И знаете, что мне ответили? Что дело пересмотру не подлежит. Что все доказательства исчерпывающие. А меня перевели в другой отдел и дали понять — еще одно слово про Морозова, и я лишусь работы.
— И вы замолчали.
— Да, замолчали. Потому что поняла — против меня играет система. Егоров был не один. У него были покровители, связи. А я — просто следователь без влиятельных друзей.
Анастасия Петровна достала из сумки толстую папку.
— Вот. Все материалы, которые я собрала. Показания свидетелей, которых не допросили. Фотографии с места преступления, которые исчезли из дела. Экспертизы, результаты которых подделали.
Песоцкий взял папку, начал листать. Анастасия Петровна видела, как меняется выражение его лица.
— Вы... вы действительно пытались доказать невиновность отца?
— Пыталась. И не смогла, — голос у нее сорвался. — Тридцать лет я живу с этим чувством вины. Тридцать лет думаю — а что, если бы я была смелее? Настойчивее? Может быть, тогда...
— Тогда вас бы убрали. Как убрали других свидетелей.
— Каких других?
— Судмедэксперт Волков, который проводил вскрытие Морозова. Умер через год после суда. Официально — сердечный приступ. Свидетель Петренко, который видел Егорова возле дома Морозова в день убийства. Погиб в автокатастрофе через полгода после дачи показаний.
Анастасия Петровна почувствовала, как холодеет кровь.
— Значит, если бы я продолжала...
— Вас бы тоже убрали. Просто тогда Егоров решил, что вы не опасны. Молодой следователь, которого перевели и заставили замолчать.
Они стояли в тишине среди старых могил. Солнце садилось за деревья, отбрасывая длинные тени на заросшие дорожки.
— Александр Анатольевич, — тихо сказала Анастасия Петровна, — что вы сделали с Семеном и Федей?
— Семен умер сам. От страха. Когда мы с ним встретились, я только хотел поговорить, узнать, что он помнит о фотографиях с места преступления. А он решил, что я пришел его убивать. Началась паника, сердечный приступ...
— А Федя?
— Федор Иванович жив-здоров, — Песоцкий потер лоб усталой рукой, и Настя вдруг увидела в нем не страшного преступника, а обычного замученного мужика. — Да, ребята мои его потрепали маленько. Но я им четко сказал — без увечий. Мне правда нужна была, а не кровь на руках.
Ох, как отлегло! Господи, до чего же она боялась! А он, оказывается, просто сын, который за отца правды ищет.
— И зачем эту фотку прислали? — спросила она, и голос уже не дрожал.
— Думал — напугаю, так вы сами все и выложите, — скривился он. — В голове у меня было — знаете вы все и молчите. То ли из страха, то ли за денежки. А тут такое...
Он снова стал перелистывать бумаги в папке.
— Это точно с места убийства? — ткнул в снимок.
— Точно. Тот самый, что из дела пропал. Глянь — отпечаток ботинка. Размер не ваш отцовский, и рисунок на подошве совсем другой.
Наклонилась к нему, показала пальцем. Пахнет от него обычным одеколоном. Человек как человек.
— А это что такое?
— Тетка Мария показания давала, соседка Морозова была. Старушка, но глаз острый. Видела, как машина из прокуратуры в день убийства приезжала. Только следаки решили — мол, бабка старая, путается.
Папку он закрыл, прижал к груди.
— Анастасия Петровна, — голос сел, — я вас тридцать лет ненавидел. Каждое утро просыпался и думал — найду, заставлю правду сказать. Эта злоба меня изнутри жрала.
— Ну и что теперь? — тихонько спросила она. И даже жалко его стало — столько лет на ненависть потратил к тем, кто сам пострадал.
— А теперь пусто, — развел руками. — Выходит, и вы боролись, и мучились. А я... жизнь впустую прожил.
Сзади затрещали веточки. Настя обернулась — Громов продирается между могил, натыкается на кочки, бурчит что-то себе под нос.
— Настька! — крикнул. — Живая?
— Живая, Витя. Все путем.
Подошел ближе, на Песоцкого щурится.
— А вы кто такой будете?
— Песоцкий Александр. Анатолий Песоцкий — мой батя.
— Сашка?! — Громов прямо подскочил. — Да ты же пацаненком был совсем! Батя тебя на работу водил иногда. Я тебе конфетки давал из ящика стола.
— Помню, дядь Витя. Мятные были.
Настя на них смотрит и понимает — что-то важное происходит. Стоят два мужика, между ними тридцать лет обид. А сейчас друг в друге людей увидели.
— Саш, — говорит она, — с бумагами-то что делать будешь?
Он погладил он папку, задумался.
— Ума не приложу. В прокуратуру нести? Там те же люди сидят или их ученики. В суд? Да кто через тридцать лет поверит? — Махнул рукой. — Может, лучше сжечь и дело с концом?
— Да ты что! — Громов аж возмутился. — Саш, у меня журналист знакомый есть. Толковый парень, хоть и молодой. Он такими делами занимается — судебные ошибки разбирает. Дашь ему материалы...
— Ну и что толку? Напишет статейку, три дня пошумят и забудут.
— Зато люди правду узнают, — тихо сказала Настя. — Узнают, что отец ваш невиновный был. Это его не вернет, конечно, но...
— Но имя очистит, — оживился Песоцкий. — Да, это дело стоящее.
До машин шли молча. У Насти на душе так легко стало — будто мешок с камнями с плеч сняли.
У машин Песоцкий остановился.
— Анастасия Петровна, простите. За страх, что причинил. За то, что пришлось все это снова переживать.
Она глянула в его глаза — усталые, но злости уже нет. И поняла — не сердится она на него.
— Саша, я бы на вашем месте так же поступила. За родителей любой ребенок заступается.
Пожали руки — крепко, дружески.
— Может, потом встретимся где-нибудь? — несмело предложил он. — За кофе посидим, о чем-нибудь хорошем поговорим.
— Конечно, — улыбнулась Настя.
Через неделю она сидела на веранде с утренним чаем, читала свежую газету. На второй странице — большущая статья: "Невиновный. Как судили правого человека".
Журналист оказался что надо. Не просто старые бумажки переписал, а настоящее расследование устроил. Архивы подымал, с людьми говорил, даже того судмедэксперта разыскал — а он, оказывается, не умер тогда, просто в другой город свалил и фамилию сменил, боялся.
Дело получилось шумное. По телеку говорили, в интернете обсуждали. Имя Анатолия Песоцкого наконец отмыли.
А еще через пару дней пришел Федя Лукьянов. Синяк почти прошел, без палочки уже ходит.
— Настя, в газете читал, — присел рядом на скамейку. — Выходит, правда наружу вышла?
— Вышла, Федя. Наконец-то.
— А этот Песоцкий больше не придет?
— Не придет. Получил он то, что искал — справедливость для отца.
Они сидели молчком, слушали, как птички в рябинах щебечут. В Рябинушке опять тихо и спокойно стало. Только теперь тишина другая — не страшная, а мирная.
Настя понимает — впервые за много лет душа спокойна. Тайна, что тридцать лет мучила, больше не давит. Сделала все, что могла. И даже больше.
Вечером позвони Громов.
— Настька, как дела? Статью видела?
— Видела, Витя. Спасибо за все.
— Да что ты. Мы же командой были. Так и остались. Или ты против?
После разговора Настя долго сидела на веранде, смотрела на звезды. Жизнь идет своим чередом. Рябины осенью красными гроздьями будут радовать. А в поселке Рябинушка будет тихо-мирно — теперь уже по-настоящему.
И спать можно спокойно. Без кошмаров про старое дело.
На душе — как после бани. Чисто и легко.
Предыдущая глава 3:
Конец