Заказ принёс антиквар из Москвы — попросил отреставрировать старый портрет маслом, купленный на провинциальном аукционе в Костроме за бесценок, без атрибуции. Алексей, реставратор живописи сорока двух лет, работавший в частной мастерской и бравший заказы на дом, осмотрел холст и понял, что работы много: кракелюр по всей поверхности, потемневший лак, осыпи красочного слоя, следы старого пожара — нижний край обуглен и закопчён. Но вещь была хорошая, профессиональная, школа второй половины девятнадцатого века. Алексей взял.
Портрет изображал мужчину лет сорока в тёмном сюртуке, на нейтральном коричневом фоне. Лицо было выписано лишь наполовину: правая сторона — детально, со светотенью, с живым взглядом; левая — едва намечена, подмалёвок, контур без проработки. Художник словно бросил работу на середине. Алексей сначала решил, что левую часть уничтожил пожар, но под микроскопом стало ясно — нет: краски там просто никогда не было, только грунт и первый набросок. Портрет не пострадал слева. Он был не дописан.
Алексей работал над ним три недели. Снимал лак, укреплял осыпи, тонировал утраты на готовой, правой половине. И чем дольше он вглядывался в выписанное лицо, тем сильнее его охватывало неуютное чувство: мужчина на портрете был похож на него. Не двойник, но черты — лоб, линия носа, посадка глаз — были его, Алексея. Совпадение поразило его настолько, что он сфотографировал портрет рядом со своим отражением и показал жене. Та согласилась: похож, и сильно.
С этого дня начались сны.
Алексею снилась чужая жизнь, подробная, последовательная, как будто он смотрел чьи-то воспоминания. Усадебный дом, мастерская, запах масляных красок и скипидара. Женщина в трауре. Похороны. И всё время — ощущение незавершённости, тоски по чему-то недоделанному, повисшему в воздухе. Он просыпался с этим чувством и нёс его весь день, к мольберту, к недописанному лицу.
Алексей решил, что разгадка проста и лежит в его собственной семье. Раз портрет так похож на него, рассуждал он, значит, это его предок — родовая вещь, каким-то образом уцелевшая и всплывшая на аукционе. Он загорелся этой версией. Стал поднимать свою родословную: расспрашивал старшую родню, ездил к двоюродной тётке в Ярославль, заказывал выписки. Он потратил на это месяц — и уткнулся в стену. Никого подходящего в его роду не было. Предки Алексея по всем линиям — крестьяне и мелкие мещане из-под Вологды, никаких усадеб, никаких портретов маслом, никаких мужчин в сюртуках. Сходство было, а родства не было. Версия рассыпалась, и это сбило его с толку сильнее всего: он был уверен, что лицо — ключ, а ключ не подошёл ни к одной двери.
Тогда он отложил себя и стал разбираться не в своей родословной, а в самом портрете — как реставратор, а не как родственник. Это надо было сделать с самого начала, но сходство увело его по ложному следу. Он исследовал холст, подрамник, кромки, оборот. На обороте, под слоем старой бумаги, нашёлся фрагмент этикетки и надпись рукой: имя художника и год — «работа Н. Полуэктова, 1878, не оконч.». «Не оконч.» — не окончено. Художник сам пометил незавершённость.
Дальше Алексей пошёл по художнику. Николай Полуэктов оказался реальным, хоть и малоизвестным портретистом, работавшим в Костромской губернии, писавшим помещиков и купечество средней руки. Об одной детали его биографии писали все скудные источники: Полуэктов умер внезапно в 1878 году, сорока трёх лет, от удара, прямо в своей мастерской, за работой. После него осталось несколько незаконченных холстов, разошедшихся по семьям заказчиков. Один из них, видимо, и попал спустя полтора века на аукцион, пережив где-то по дороге пожар.
Алексей понял главное — и понял, почему ошибся. Мужчина на портрете не был его предком. Сходство было случайным — то совпадение черт, какое встречается чаще, чем кажется, и какое сбивает с толку именно потому, что мы ищем в чужом лице своё. Незнакомец на холсте был просто заказчик, чьё имя не сохранилось, человек, пришедший к художнику за портретом и не получивший его: мастер умер, не дописав лица. И вот это — недописанное лицо — и держало портрет неупокоенным. Не родовое проклятие, не дух предка. Незавершённая работа. Образ человека, застрявший на полпути из небытия в холст: правая половина уже есть, живёт, смотрит, а левой нет, и потому он ни жив, ни закончен — повис, как повисает фраза, оборванная на полуслове. Сны про чужую жизнь, тоска по недоделанному — это была тоска самого портрета, незаконченной вещи, передавшаяся реставратору, который над ней склонялся каждый день.
Долг был не родственный, а ремесленный: завершить работу мёртвого мастера. Но тут Алексей столкнулся с тем, что мучает каждого реставратора, — с этической границей. Реставратор не имеет права дописывать за художника, додумывать то, чего нет. Восполнять утраты — да, но не творить заново. А здесь левой половины лица никогда не существовало, её не из чего восстанавливать.
Он нашёл выход — единственно честный. Не стал выдумывать левую половину из головы. Вместо этого он отыскал то, на что мог опереться: подготовительный рисунок. Среди материалов, которые антиквар получил вместе с холстом из той же костромской семьи, был старый альбом с набросками — его передали как «бумаги при картине», и Алексей сначала не придал ему значения. Теперь он перебрал альбом и нашёл — карандашный портретный набросок того же мужчины, сделанный Полуэктовым с натуры перед началом работы. Полное лицо, обе стороны, живая натура. По этому наброску, как по авторскому документу, реставратор имел право восстановить замысел — не свой, а художника.
Алексей работал ещё месяц. По карандашному наброску Полуэктова, в его манере, его палитрой, которую изучил по правой половине, он дописал левую сторону лица — не как своё творчество, а как реконструкцию авторского замысла, осторожно, документированно, отметив поновление в реставрационном паспорте, как положено. Он не дорисовывал от себя ни одной черты — только то, что было в наброске мастера. Лицо сошлось. Мужчина на портрете впервые за полтора века стал целым.
Сны прекратились в ту ночь, когда Алексей положил последний мазок и лицо замкнулось. Не постепенно — разом. Он проснулся утром и понял, что чужая тоска, которую он носил три месяца, ушла. Осталась пустая, чистая лёгкость, как после законченной большой работы.
Портрет он вернул антиквару законченным. Тот, поражённый качеством и историей, не стал его перепродавать в первые руки — передал в Костромской художественный музей, на родину Полуэктова, где незаконченных и редких его вещей было всего несколько. Там портрет и висит теперь — целый, дописанный по авторскому наброску, с честной музейной аннотацией, где указано, что левая половина лица реконструирована реставратором по сохранившемуся рисунку художника 1878 года. Имя изображённого так и осталось неизвестным. В аннотации он значится просто: «Портрет неизвестного».
Алексей иногда ездит в Кострому и заходит в музей посмотреть на него. Сходство, когда-то его поразившее, теперь не кажется ему таким сильным — может, потому, что лицо стало целым и зажило своей жизнью, перестав быть зеркалом. Он стоит перед портретом неизвестного человека, которого он же и закончил спустя полтора века после смерти художника, и думает, что у каждой брошенной на полпути работы есть свой срок ожидания — иногда долгий, очень долгий, — но рано или поздно приходит тот, кто её доведёт. Незнакомец на холсте смотрит на него обоими глазами, спокойно, законченно. Так смотрят, когда дело наконец сделано.
