Шкатулку Лена нашла в мусорном баке у подъезда. Деревянную, с резной крышкой, которую отец выточил на станке за три вечера перед свадьбой. Она стояла боком, между пакетом с картофельными очистками и старой коробкой из-под обуви.
Лена подняла её двумя руками, прижала к животу и почувствовала, как пальцы стали ледяными, хотя на дворе стоял конец августа.
Зинаида Павловна появилась в их жизни в июне.
Не приехала в гости, не заглянула на пару дней. Приехала насовсем, с двумя чемоданами и котом Барсиком, которого Лена не выносила из-за запаха. Кот метил углы. Зинаида Павловна делала вид, что не замечает.
Мам, ну это временно, да? - спросил Костя в первый вечер, помогая затащить чемодан в комнату Тёмки.
Костенька, куда я денусь. Квартиру продала. Деньги вложила, чтобы вам же потом досталось.
Она произнесла это так, будто сделала им одолжение. Будто переезд к сыну в двухкомнатную квартиру, где и без того было тесно втроём с шестилетним ребёнком, это подарок.
Лена стояла в дверном проёме и молчала. Тёмка выглядывал из-за её ноги.
А где я буду спать? - спросил он.
С нами, зайчик, - сказала Лена и погладила его по макушке.
Костя не посмотрел на неё. Он вообще в тот вечер смотрел только на мать и на чемоданы.
Первую неделю Лена старалась. По-настоящему старалась, как умела, со всей своей привычкой подстраиваться.
Готовила завтраки на четверых. Убирала за Барсиком, хотя от запаха наполнителя першило в горле. Уступила свекрови полку в ванной, потом вторую, потом всю тумбочку под раковиной.
Зинаида Павловна принимала это как должное.
Ей было шестьдесят три года, рост метр пятьдесят восемь, сухие руки с выступающими венами и голос, который никогда не повышался, но всегда звучал так, будто она говорит окончательное.
Лена, ты неправильно режешь лук.
Лена, полотенца надо складывать пополам, а не вчетверо.
Лена, зачем ребёнку столько игрушек, он же не в магазине живёт.
Костя работал допоздна. Или делал вид, что работает допоздна. Возвращался к десяти, когда Тёмка уже спал на раскладушке в их спальне, а Зинаида Павловна смотрела телевизор в бывшей детской, теперь своей комнате.
Как день? - спрашивала Лена.
Нормально. А у вас?
Нормально.
Они оба знали, что это неправда. Но разговаривать по-настоящему было страшнее, чем молчать.
Вещи начали пропадать на второй неделе.
Сначала мелочи. Лена не сразу заметила. Исчезла ароматическая свечка с подоконника в кухне, та самая, лавандовая, которую она покупала каждый месяц в маленьком магазине у метро. Потом пропал коврик из прихожей, мягкий, серый, с коротким ворсом.
Зинаида Павловна, вы не видели коврик у двери?
Какой коврик?
Серый. Он тут лежал.
Я его выбросила. Пыль собирает. Костенька в детстве от пыли чихал.
Лена открыла рот и закрыла. Костенька, которому тридцать четыре года и который давно не чихает от пыли. Но спорить не стала.
На следующий день исчезли две её чашки. Белые, с тонким ободком, которые она купила в Суздале, когда они с Костей ездили туда на годовщину. Три года назад, ещё до того, как всё стало таким тяжёлым.
Побитые были, - сказала свекровь, не отрываясь от телевизора. - Я нормальные поставила.
На полке стояли две кружки в цветочек. Из тех, что продают в переходе по сто рублей.
Лена взяла одну, повертела в руках. Потом поставила обратно и вышла на балкон. Села на табуретку, которую Костя притащил с дачи лет пять назад, и просидела там сорок минут, пока не замёрзли колени.
Косте она сказала вечером. Тихо, чтобы не слышала мать из-за стены.
Она выбрасывает мои вещи.
Какие вещи?
Коврик. Свечку. Чашки из Суздаля.
Он потёр переносицу. У него была привычка тереть переносицу, когда не хотел разбираться.
Лен, ну может они правда побитые были.
Они не были побитые, Костя.
Ладно, я поговорю.
Он не поговорил. Ни на следующий день, ни через три. Лена ждала. Проверяла по утрам: магниты на холодильнике на месте, фоторамка на полке стоит, плед на диване лежит. Каждый вечер пересчитывала, будто инвентаризацию проводила в собственном доме.
А потом пропал плед.
Тот самый, вязаный, горчичного цвета, который мама связала ей на тридцатилетие. Мама вязала его два месяца, у неё болели пальцы от артрита, но она закончила к сроку. На одном углу была петля чуть крупнее остальных, потому что мама вязала ночью и устала.
Лена обошла всю квартиру. Заглянула в шкафы, под кровать, на антресоли.
Зинаида Павловна, где плед? Горчичный, вязаный.
Свекровь чистила картошку над раковиной. Нож двигался ровно, без единого лишнего движения.
Выбросила. Моль в нём.
Моли не было.
Была. Я видела.
Лена стояла посреди кухни и чувствовала, как что-то горячее поднимается от живота к горлу. Не слёзы. Что-то другое. Плотное. Она сжала челюсти так, что заныл зуб.
Это мама вязала, - сказала она.
Ну и что? Вязаные вещи моль любят. Я тебе новый куплю.
Зинаида Павловна даже не обернулась.
Вечером Лена не стала говорить Косте про плед. Она села за компьютер, когда все уснули, и набрала в поисковике: «свекровь выбрасывает вещи невестки что делать». Потом стёрла и набрала: «имею ли я право выселить свекровь из квартиры». Потом стёрла и это.
Квартира была оформлена на Костю. Куплена до брака, на деньги его отца, который умер восемь лет назад. Лена была прописана здесь, но собственником не являлась. И Зинаида Павловна это знала. Может быть, поэтому и вела себя так, будто квартира принадлежала ей.
Лена закрыла ноутбук. Пошла на кухню, налила воды в стакан и выпила стоя, глядя в тёмное окно. Внизу, во дворе, горел один фонарь. Жёлтый. Вокруг него летали мошки, хотя было уже холодновато для мошек.
Она вымыла стакан, вытерла и поставила в шкаф. Дальше обычного места. В самый угол, за другие стаканы. Чтобы свекровь не добралась.
И от этого жеста стало так горько, что Лена прислонилась лбом к дверце шкафа и простояла так минуту, может две.
Через три дня Лена пришла с работы и обнаружила, что из прихожей исчезла вешалка. Не вся. Только её крючки. Свекровь повесила вместо них свои, с пластиковыми наконечниками в форме цветочков.
А из ванной пропал Ленин халат. Махровый, васильковый, который она надевала каждое утро.
Поношенный был, - сказала Зинаида Павловна за ужином.
Ему два года.
Два года для махры это много. Я тебе свой отдам, мне великоват стал.
Лена посмотрела на свекровь. Та ела суп, ровно поднося ложку ко рту, промакивая губы салфеткой после каждого глотка. Спокойная. Пугающе спокойная.
Тёмка ковырял хлеб и смотрел то на маму, то на бабушку.
Мам, а почему ты красная? - спросил он.
Жарко, Тём.
А мне не жарко.
Костя смотрел в тарелку.
Они поссорились ночью. Шёпотом, как ссорятся люди, у которых за стеной спит ребёнок, а через стену слышно каждое слово.
Она выбрасывает мои вещи, Костя. Мои. Не старый хлам, не рваные тряпки. Мамин плед. Наши чашки.
Она пожилой человек, Лен. Ей кажется, что она помогает.
Помогает? Она занимает мою территорию. Понимаешь? Она выживает меня из моего дома.
Это не твой дом.
Он сказал это тихо. Может, даже не хотел. Но сказал.
Лена села на кровати. Посмотрела на него. Он лежал на спине, закрыв глаза ладонью. Потолок был серый от света уличного фонаря.
Повтори, - сказала она.
Лен, я не это хотел сказать.
А что ты хотел сказать?
Молчание. Тёмка на раскладушке перевернулся во сне и что-то пробормотал.
Что юридически квартира записана на меня, и мама тоже имеет право тут жить, если мне ей негде больше.
А я? Какое у меня право?
Ты моя жена.
И что это обозначает в этой ситуации?
Он не ответил. Лена легла обратно. Повернулась к стене. Одеяло пахло лавандой от кондиционера. Раньше она любила этот запах.
На следующее утро Лена встала в шесть. Зинаида Павловна ещё спала, это было слышно по тишине за дверью бывшей детской. Барсик сидел на кухонном столе и смотрел на Лену зелёными глазами.
Она сварила кофе. Достала из шкафа тот самый стакан, спрятанный в углу. Налила в него воды и поставила рядом с кружкой кофе. Просто так. Чтобы он стоял на видном месте.
Потом открыла блокнот и начала писать список. Не список покупок и не список дел. Список того, что пропало.
Свечка лавандовая. Коврик серый. Чашки суздальские, две штуки. Плед горчичный, мамин. Халат васильковый. Крючки в прихожей. Фоторамка с фото из отпуска в Анапе.
Фоторамка? Лена остановилась. Она не заметила, когда исчезла фоторамка. Встала, прошла в коридор. На полке, где стояла рамка с фотографией: она, Костя и Тёмка на набережной, теперь стояла фарфоровая статуэтка. Пастушка с овечкой. Зинаиды Павловны.
Лена вернулась на кухню. Дописала: «фоторамка с Анапой». Подумала и добавила: «подставка для ножей, деревянная». Проверила. Точно, на столешнице стояла другая подставка, металлическая, с ножами свекрови.
Список занял почти всю страницу.
Днём Лена позвонила маме. Та жила в Рязани, одна, в квартире, где Лена выросла.
Мам, помнишь плед, который ты мне вязала?
Конечно помню. Горчичный. Пальцы помнят.
Его выбросили.
Как выбросили? Кто?
Зинаида Павловна. Сказала, моль.
Пауза. Мама молчала. Лена слышала, как та дышит в трубку, и по этому дыханию понимала больше, чем по любым словам.
Лена, ты меня слышишь?
Слышу.
Приезжай.
Я не могу приехать, мам. У Тёмки школа через две недели.
Тогда слушай. Я тебе один раз скажу, и ты запомни. Когда человек выбрасывает чужие вещи, он выбрасывает не вещи. Он выбрасывает человека. По кусочкам. Сначала свечку, потом чашку, потом тебя.
Лена молчала. За окном проехал мусоровоз, и звук мотора на секунду заглушил всё.
Ты меня слышишь? - повторила мама.
Слышу.
Тогда действуй. Не жди, пока он за тебя решит.
Вечером того же дня Лена вернулась с работы на полчаса раньше обычного. Зинаида Павловна стояла в прихожей с пакетом в руках. Чёрный мусорный пакет, завязанный сверху.
Что в пакете? - спросила Лена.
Свекровь вздрогнула. Едва видно, но Лена увидела, как дёрнулось плечо.
Мусор.
Можно посмотреть?
Зачем тебе в мусоре копаться?
Можно?
Лена протянула руку. Зинаида Павловна прижала пакет к себе.
Лена, не устраивай сцен.
Я не устраиваю. Я хочу посмотреть, что в пакете.
Они стояли друг против друга в узкой прихожей, и Лена впервые заметила, какая свекровь на самом деле маленькая. Метр пятьдесят восемь. Сухие пальцы на чёрном полиэтилене. Глаза, которые не мигали.
Лена аккуратно взяла пакет. Свекровь не удержала. Или не стала удерживать.
Внутри лежала шкатулка. Деревянная, с резной крышкой. Отцовская.
Рядом с ней: книга, которую Костя подарил Лене на 1 свидание, «Три товарища» Ремарка, с надписью на форзаце. Шарф, связанный подругой Наташей. И маленькая коробочка, в которой лежали серёжки. Серебряные капельки, первый подарок Кости, ещё до свадьбы.
Это старьё, - сказала Зинаида Павловна. - Серебро потемнело, шарф скатался, книжка...
Это мои вещи.
В доме должен быть порядок.
Это мой дом.
Зинаида Павловна подняла подбородок.
Это дом моего сына.
Лена поставила пакет на пол. Вынула шкатулку и прижала к себе. Дерево было тёплым, будто кто-то только что держал его в руках.
Костя пришёл в девять. Лена сидела на кухне, перед ней на столе стоял пакет с вещами и лист из блокнота со списком.
Что это? - спросил он.
Именно это твоя мать собиралась выбросить сегодня. А это список того, что она уже выбросила за полтора месяца.
Он взял лист. Прочитал. Лена смотрела, как он читает, и пыталась понять по его лицу хоть что-то. Но Костя умел не показывать. Он и в детстве, наверное, умел. Зинаида Павловна научила.
Лен...
Подожди. Я не закончила.
Она положила руки на стол. Ладони были сухие и горячие.
В этом пакете шкатулка моего отца. Книга, которую ты мне подарил. Серёжки, которые ты мне подарил. Ты понимаешь, что это обозначает?
Мама не со зла.
Костя. Она выбрасывает мою жизнь. По одной вещи в день. И ты мне говоришь «не со зла»?
А что ты хочешь, чтобы я сделал? Выгнал мать на улицу?
Я хочу, чтобы ты увидел, что происходит. Просто увидел.
Он сел рядом. Потёр переносицу. Посмотрел на пакет, потом на список, потом на Лену.
Она продала квартиру, Лен. Ей некуда идти.
А мне?
Он не ответил.
Три дня они жили как на паузе. Лена забрала все свои вещи, какие нашла, и сложила в коробку в спальне. Коробку задвинула под кровать. Зинаида Павловна ходила по квартире с поджатыми губами и разговаривала только с Тёмкой и Барсиком.
Тёмка чувствовал. Дети всегда чувствуют, даже когда не понимают.
Мам, бабушка плачет?
Нет, зайчик.
А почему у неё нос красный?
Может, простыла.
На четвёртый день Лена пришла с работы и увидела, что коробки под кроватью нет.
Она обыскала всю квартиру. Комнату за комнатой. Заглянула в мусоропровод. Потом вышла во двор, к бакам.
Шкатулка стояла боком, между пакетом с картофельными очистками и старой коробкой из-под обуви.
Лена достала её. Проверила: книга, шарф, серёжки, всё на месте. Свекровь даже не потрудилась выбросить в другой бак. Или не считала нужным прятать.
Лена поднялась обратно. Вошла в квартиру. Зинаида Павловна сидела в кресле перед телевизором. Барсик спал у неё на коленях.
Зинаида Павловна.
Та не обернулась.
Зинаида Павловна, посмотрите на меня.
Обернулась. Лицо спокойное, даже скучающее.
Это последний раз, - сказала Лена. - Вы меня слышите? Последний.
Угрожаешь?
Предупреждаю.
И что ты сделаешь? Это не твоя квартира.
Лена не ответила. Она прошла в спальню, положила шкатулку на кровать и достала телефон.
Она позвонила не маме. Не подруге. Она позвонила Виталию Андреевичу, нотариусу, к которому они с Костей ходили три года назад оформлять доверенность.
Виталий Андреевич, у меня вопрос. Если квартира куплена мужем до брака, но мы женаты семь лет и у нас ребёнок, какие у меня права?
Лена, это зависит от деталей. Но если вы прописаны и проживаете, выселить вас нельзя без решения суда. Особенно с ребёнком.
А свекровь? Она прописана?
Прописана?
Нет. Она не прописана.
Тогда юридически она гость. Даже если живёт на постоянной основе.
Лена повесила трубку и посидела минуту, глядя на свои руки. На безымянном пальце остался белый след от кольца. Она сняла его неделю назад, потому что палец отёк от жары, и не надела обратно.
Потом встала и пошла к Косте на работу.
Офис Кости находился на Варшавке, двадцать минут на метро. Лена не звонила и не предупреждала. Просто приехала и поднялась на третий этаж.
Он сидел за компьютером. Увидел её и встал. Лицо напряглось.
Что случилось?
Сядь.
Он сел. Лена села рядом, на стул для посетителей.
Твоя мать достала мою коробку из-под кровати и выбросила на помойку. Сегодня. Шкатулку папы, книгу, серёжки. Всё то, что я спасла три дня назад.
Он молчал.
Костя, я семь лет живу в этой квартире. Я родила здесь ребёнка. Я вкладывала деньги в ремонт, в мебель, в быт. Я не прошу тебя выгнать мать. Я прошу тебя выбрать.
Лен, не надо ставить ультиматумы.
Это не ультиматум. Это факт. Я не буду жить в доме, где мои вещи лежат на помойке. Никто не будет.
И что ты предлагаешь?
Я предлагаю, чтобы Зинаида Павловна сняла себе квартиру. На те деньги, которые она якобы вложила.
Он побледнел.
Она их вложила в облигации. Они заморожены на три года.
Ты поможешь ей снять квартиру из своей зарплаты.
У нас ипотека на дачу, Лен.
Продадим дачу.
Он смотрел на неё так, будто видел впервые. Лена сидела прямо, руки на коленях, спина ровная. Она не повышала голос. Ей не нужно было.
Ты серьёзно?
У меня есть ещё вариант. Я забираю Тёмку и уезжаю к маме в Рязань. Подаю на расторжение брака. Подаю на алименты. Четверть твоей зарплаты до его совершеннолетия.
Пауза длилась долго. В коридоре за дверью кто-то засмеялся, и этот смех был неуместным, как музыка на похоронах.
Дай мне время, - сказал Костя.
Неделя.
Неделя прошла в тишине. Зинаида Павловна, видимо, почувствовала что-то и перестала выбрасывать вещи. Но и вести себя иначе не стала. Просто перешла на другой уровень: замечания стали чаще, голос, тише, а взгляды, тяжелее.
Лена, ты неправильно воспитываешь ребёнка.
Лена, суп пересолен.
Лена, зачем ты купила эти шторы, они выгорят за месяц.
Лена не отвечала. Она ждала.
Тёмка пошёл в первый класс. Лена собрала ему рюкзак, погладила форму, пришила пуговицу на рубашке. Зинаида Павловна стояла в дверях и смотрела.
В моё время дети сами пуговицы пришивали.
В ваше время много чего было иначе, - сказала Лена, не поднимая головы.
Это была первая фраза, которую она произнесла свекрови за пять дней.
В пятницу вечером Костя пришёл раньше обычного. В семь, когда Тёмка ещё не спал, а Зинаида Павловна смотрела сериал.
Мам, выключи телевизор, пожалуйста.
Она нажала на паузу. Повернулась. Посмотрела на сына, потом на Лену, которая стояла у кухонной двери.
Мам, нам надо поговорить.
Говори.
Я нашёл квартиру. Однушка на Каширской. Тридцать пять тысяч в месяц. Я буду платить.
Тишина. Барсик спрыгнул с кресла и ушёл на кухню.
Ты меня выгоняешь? - голос Зинаиды Павловны не дрогнул, но пальцы на пульте побелели.
Я не выгоняю. Я предлагаю жильё.
Я продала квартиру, чтобы быть рядом с тобой. Чтобы помогать.
Ты не помогаешь, мам.
Он сказал это негромко, но каждое слово упало, как камень в воду. Лена видела, как дёрнулась жилка у него на виске.
Ты выбрасываешь вещи моей жены. Ты критикуешь её каждый день. Тёмка спит на раскладушке. Мы ссоримся шёпотом по ночам. Это не помощь.
Зинаида Павловна встала. Она была маленькая, но в этот момент пыталась быть большой. Спина прямая, подбородок вверх.
Я всю жизнь ради тебя. Отец умер, я одна тебя тянула.
Я знаю, мам. И я благодарен. Но я не могу потерять семью.
А я? Я не семья?
Ты семья. Но Лена и Тёмка тоже. И они живут здесь. А ты приехала.
Зинаида Павловна опустилась обратно в кресло. Медленно, будто из неё выпустили воздух. Лена стояла в дверном проёме и смотрела на свекровь. На её сухие руки, на сжатые губы, на морщину между бровями, которая стала глубже за эти полтора месяца.
И впервые за всё это время ей стало жалко.
Не себя. Зинаиду Павловну.
Переезд случился через десять дней. Костя перевёз мать в однушку на Каширской. Квартира была маленькая, но чистая: свежие обои, новая плита, балкон с видом на школу.
Зинаида Павловна ходила по комнатам, трогала стены, открывала шкафы. Барсик обнюхивал углы.
Маленькая, - сказала она.
Зато своя, - ответил Костя.
Он поставил чемоданы у стены и вышел в коридор. Лена ждала у машины. Тёмка сидел на заднем сиденье и ел яблоко.
Как она? - спросила Лена.
Нормально.
Правда?
Он помолчал.
Нет. Не нормально. Но так надо.
Они поехали домой. В машине было тихо, только Тёмка хрустел яблоком. Лена смотрела в окно на дома, на людей, на голубей у обочины. Где-то внутри, за грудиной, отпускало. Медленно, как расходится синяк: сначала чёрный, потом жёлтый, потом бледное пятно, которое видишь, только если знаешь, куда смотреть.
В первый вечер без свекрови Лена поставила шкатулку на полку в коридоре. Ту самую полку, где раньше стояла пастушка с овечкой.
Достала из коробки чашки. Не суздальские, те пропали безвозвратно. Другие, купленные на прошлой неделе: белые, с тонким ободком, похожие на те. Не те, но похожие. Этого было вполне.
Новый плед она ещё не купила. Мама сказала по телефону: «Я свяжу. Те же нитки, тот же узор. Только цвет будет другой. Можно?»
Можно, мам. Любой.
Тогда терракотовый. Я видела в магазине, красивый.
Лена улыбнулась. Впервые за полтора месяца, и мышцы лица удивились этому движению, будто забыли, как это делается.
Тёмка вернулся в свою комнату. Разложил игрушки, развесил рисунки на стене. Вечером он позвал Лену.
Мам, а бабушка вернётся?
Она будет приходить в гости.
А жить?
Жить она будет у себя.
Он подумал.
Хорошо. А Барсик?
Лена засмеялась. И Костя в коридоре тоже.
Через месяц Зинаида Павловна позвонила. Не Косте. Лене.
Лена.
Да, Зинаида Павловна.
Я нашла у себя в чемодане твой шарф. Тот, вязаный. Он не выброшен. Я его... забрала.
Пауза.
Приезжай за ним. Или я привезу.
Я заеду в субботу.
Хорошо. Я блинов напеку.
Лена повесила трубку и долго сидела с телефоном в руке. Шарф Наташин. Видимо, не выбросила. Забрала. Почему, зачем, это уже не так важно. Важно, что позвонила. Сама.
В субботу Лена поехала на Каширскую. Зинаида Павловна открыла дверь в новом фартуке, розовом, с карманами. В квартире пахло блинами и чем-то цветочным. На подоконнике стоял горшок с фиалкой.
Проходи.
Они сели за стол. Блины лежали стопкой, рядом сметана в глубокой тарелке и варенье.
Я вишнёвое сварила, - сказала Зинаида Павловна. - Костенька в детстве любил.
Лена взяла блин, макнула в варенье. Кислое, густое, с целыми ягодами.
Вкусно, - сказала она. И это была правда.
Зинаида Павловна смотрела, как она ест. Потом встала, ушла в комнату и вернулась с шарфом. Серый, вязаный, с маленькой дырочкой у края, которую Лена давно собиралась зашить.
Вот.
Спасибо.
Они помолчали. За окном кричали дети на школьном дворе.
Лена.
Да?
Я... привыкла быть главной. Всю жизнь. Муж умер, и я решала всё сама. За себя, за Костю. А потом стало некем управлять. И я...
Она не закончила. Лена видела, как пальцы свекрови теребят край скатерти, и узнала этот жест. Свой.
Я понимаю, - сказала Лена.
И это тоже была правда. Может, не полная. Но достаточная для блинов и субботнего утра.
Домой она ехала с шарфом в сумке и с пакетом блинов для Тёмки. В метро было душно, народу мало. Лена достала телефон и написала Косте: «Была у мамы. Она напекла блинов. Привезу».
Он ответил смайликом. Потом дописал: «Спасибо, что поехала».
Лена убрала телефон. Поезд нырнул в тоннель, и в тёмном стекле она увидела своё отражение. Обычное лицо, тридцать четыре года, тёмные круги под глазами, которые не проходят с июня. Но что-то изменилось. Не во внешности. Где-то внутри, там, где раньше сидел камень.
Камня не было. Или он стал меньше.
Лена вышла на своей станции. Поднялась по эскалатору, вышла на улицу. Сентябрь пах мокрыми листьями и бензином. У подъезда стоял мусорный бак. Тот самый.
Она прошла мимо. Не остановилась. Не посмотрела.
Вечером Тёмка ел блины и рассказывал про школу. Костя сидел рядом и слушал. Лена мыла посуду и смотрела в окно. Фонарь во дворе горел жёлтым. Мошек уже не было, сентябрь.
Шкатулка стояла на полке. Шарф висел на крючке в прихожей, на её крючке, который она вернула на место.
Всё было не идеально. Далеко не идеально. Но шкатулка стояла на полке, а не в мусорном баке. И это значило больше, чем можно объяснить словами.
Друзья, ставьте лайки и подписывайтесь на мой канал- впереди много интересного!
Читайте также: