Дом на углу Старой Басманной и улицы Лукьянова стоит, как строка, выпавшая из стихотворения в прозу. Трехэтажный особняк на кирпичном цоколе, в основе которого — деревянный сруб. Я расскажу об этом доме так, как если бы сама материя — дерево, штукатурка, гипс барельефов — обрела голос, и как если бы этот голос вобрал в себя все легенды, которыми дом оброс за два с половиной столетия.
В начале XX века архитектор Федор Шехтель, осматривая обветшавшую усадьбу, вынес приговор: снести и построить доходный дом. Но здание устояло — словно время споткнулось о его деревянные стены. Устояло, чтобы мы могли прикоснуться к материалу, который помнит тепло рук декабристов, и услышать тишину, возникшую после выстрела на Сенатской площади. Устояло, чтобы городская легенда о доме, который невозможно уничтожить, получила еще одно подтверждение.
Анатомия чуда: дерево, гипс, свет
Чтобы понять этот дом, надо начать не с фамилий, а с субстанции. С того, из чего он сделан. После пожара 1812 года Москва восстанавливалась по типовым проектам, но этот особняк — исключение. Это не образцовая застройка, а штучная архитектурная работа.
Представьте: 1815 год. Москва в лесах и строительном мусоре. Комиссия для строения во главе с князем Цициановым, архитектурное отделение под руководством Осипа Бове — в него входили Стасов, Гесте, Жилярди — занимается перепланировкой сгоревшего города. Выходят альбомы «образцовых фасадов»: уличный фасад длиной не более двенадцати метров, горизонтальная направленность, плоскостная разработка. Деревянный сруб на каменном фундаменте, оштукатуренный, имитирующий камень. Портик, аттик, мезонин — обязательный набор.
Дом на Старой Басманной — деревянная городская усадьба, пережившая пожар 1812 года нетронутой. Дерево как основа, как скелет, скрытый под штукатурной плотью. Во время реставрации 2000-х годов мастера наносили краску из растертых минералов кистями, а не валиками — потому что в XVIII столетии валиков не существовало. Утраченные кирпичи сводчатого подвала заменяли аналогами по старинным образцам и замазывали раствором на основе творога. Этот творожный раствор стал отдельной легендой: реставраторы шутили, что дом, переживший пожар и забвение, теперь скреплен тем же материалом, из которого был сотворен первый человек.
Сводчатый подвал — древнейшая часть здания, кирпичное сердце, оставшееся от купеческих фабричных корпусов середины XVIII века. Над ним поднимается сруб, обшитый тесом и оштукатуренный. Парадная анфилада второго этажа: кабинет, парадная спальня, две гостиные, бальный зал.
Но прежде чем говорить об анфиладе, вернемся к истокам. История этого клочка московской земли началась не с дворянских балов и не с шепота заговорщиков. Она началась с дела, сурового и основательного — купеческого. В середине XVIII века купец первой гильдии Андрей Бабушкин развернул здесь, на просторе от Старой Басманной до Новой, полотняную и шелковую фабрики. Гудели станки, сновали работники, пахло краской и выделанной кожей. Именно Бабушкин, чье имя до 1964 года носила соседняя улица Лукьянова, заложил первый каменный фундамент — кирпичный цоколь, на который позже лягут благородные деревянные стены.
Судьба будто играла этим участком, передавая его из рук в руки как часть приданого. Внучка фабриканта, Александра Петровна, выйдя замуж за князя Юрия Петровича Волконского, принесла владение в семью. Но в 1803 году на сцену выходит человек, чье имя и связало навеки камни фундамента с античными формами: отставной капитан Павел Иванович Яковлев. Именно он, вдохновленный воздухом александровской эпохи, перестроил старый дом, превратив его в жемчужину московского классицизма.
Рука мастера: архитектурный детектив
Кто спроектировал этот дом? Вопрос, до сих пор не имеющий окончательного ответа.
Исследователи приписывают авторство архитектору круга Матвея Казакова. Одни называют имя Ивана Дмитриевича Жукова — его подпись стоит на планах здания. Другие — Александра Иванова. Третьи прямо указывают на Жукова как ученика Казакова. Сама эта неопределенность — архитектурная легенда, дымка, окутывающая происхождение дома. Существует предание, что Казаков лично осматривал строительство и, проведя ладонью по свежей штукатурке, произнес: «Стоять будет». Слова эти, произнесенные или придуманные, оказались пророческими.
Казаковская школа узнается в пропорциях. В том, как портик соотносится с плоскостью стены. В том, как полуротонда вписана в угол квартала. Это не просто декоративный прием: это решение сложнейшей градостроительной задачи. Здание стоит на пересечении двух улиц. Прямой угол здесь был бы груб. И архитектор разворачивает торец в четверть круга, ставит по радиусу коринфские колонны. Дом не врезается в пространство, а обтекает его, принимая форму перекрестка.
Снимем слои штукатурки и посмотрим, как дом собран конструктивно. Цоколь белокаменный. На нем — деревянный сруб, горизонтально обшитый тесом. Поверх теса — штукатурный слой, искусственный мрамор колонн, лепные барельефы. Это сочетание — теплое дерево и холодный гипс, частное и парадное — составляет суть ампирного особняка.
Парадная анфилада решена классически. Двери нанизаны на единую ось. Когда они распахнуты, взгляд пронизывает дом насквозь, от порога бального зала до окна дальней гостиной. В перспективе — колонны искусственного мрамора, десюдепорты над проемами, лепные потолочные розетки. Изразцовые печи, восстановленные по образцам XIX века, стоят точно на тех же местах, где грели первых владельцев. Говорят, в морозные ночи, когда музей закрыт и свет погашен, печи эти издают едва слышный треск — будто дом дышит.
Главный фасад, обращенный на Старую Басманную, организован вокруг шестиколонного коринфского портика с треугольным фронтоном. Шесть колонн — шесть стражей, шесть свидетелей. Каждая каннелюра, каждая волюта капители проработаны с той степенью тщательности, которая выдает руку мастера, а не ремесленника. Над окнами второго этажа тянется фриз с античными сюжетами — лепной рассказ о богах и героях, немое сопровождение той человеческой драмы, которой предстояло здесь разыграться. В предмет охраны, утвержденный Департаментом культурного наследия Москвы, включены все эти детали: планировка и композиция, карнизы, форма и расположение окон, цветовое решение фасадов, крыша XIX века с печными трубами и слуховыми окнами.
Декабрьский свет
В 1815 году усадьбу покупает Прасковья Васильевна Грушецкая, а затем приносит ее как приданое своему мужу — сенатору, дипломату и литератору Ивану Матвеевичу Муравьеву-Апостолу. С этого момента дом обретает свою судьбу, свое эхо и свою кровь.
Иван Матвеевич, объединивший фамилии Муравьевых и Апостолов, был фигурой заметной. Он служил при дворе Екатерины Великой, знал языки, писал, вращался в высшем свете. В 1816 году здесь, в гостях у Ивана Матвеевича, жил поэт Константин Батюшков, и дом наполнялся звуками стихов. Внешне это был период благополучия: приемы, светские беседы, музыка. Но громкую, трагическую славу дому принесли его сыновья. Трое: Матвей, Сергей и Ипполит.
Их детство и юность прошли в этих стенах. Они получили образование во Франции. Вернулись офицерами после войны 1812 года. Молодые офицеры, герои, вернувшиеся из Парижа с чувством собственного достоинства и горьким осознанием несправедливости в собственном Отечестве. Здесь бывали будущие декабристы, и воздух особняка, казалось, наэлектризован идеями «Союза спасения» и «Союза благоденствия», конституциями и спорами о свободе. В тишине парадных спален слышался шепот клятв, а в бальном зале, украшенном рельефами, под звуки мазурки могла обсуждаться будущность России.
Представьте себе декабрьское утро 1825 года не как исторический факт, а как свет. Тот особенный декабрьский свет, который бывает в Москве: низкий, резкий, с металлическим отливом. Он падает под углом на колонны портика, дробится в полуциркульном окне ротонды, проникает в бальный зал, где еще пахнет воском от вчерашних свечей. В этом свете все предметы кажутся застывшими в ожидании.
А потом — выстрел. И тишина.
Сенатская площадь. Восстание. Сергей Муравьев-Апостол, вдохновитель и лидер, поднявший восстание Черниговского полка, был схвачен. Ипполит, самый младший, прибывший на подмогу, застрелился, не дожидаясь ареста. Сергея повесили в числе пяти руководителей восстания. Матвей, приговоренный к каторге, на долгие годы ушел в сибирскую тьму, унося с собой память о доме на Басманной.
Что стояло за скупыми словами исторических сводок? Как пахло в доме, когда весть о гибели сыновей достигла отца? Какая тишина воцарилась в гулких залах, где еще недавно звучали молодые голоса? Дом онемел. Вскоре после восстания семья продала усадьбу, и родное гнездо навсегда опустело для Муравьевых-Апостолов. Их отец покинул Россию. Дом, переживший наполеоновский пожар, не мог сгореть от этого огня. Но то, что случилось с ним, было, возможно, хуже огня. Он остался стоять немым свидетелем, хранящим эхо голосов.
Послесловие: дом как палимпсест
После отъезда Муравьевых-Апостолов дом начал новую жизнь — жизнь сироты, которую приютили, но так до конца и не усыновили. В середине XIX века владелец Василий фон Левдик устроил здесь Александро-Мариинский приют для девочек. Парадная анфилада, где кружились пары и рождались мечты о конституции, наполнилась кроватями воспитанниц. Занятия, молитвы, строгий распорядок — дом дышал иначе, но продолжал служить людям.
Цокольный этаж и флигель сдавались внаем под лавки, квартиры и мастерские ремесленников. Жизнь кипела, но былая красота тускнела. После революции 1917 года здесь была районная школа, которую вскоре закрыли. А потом наступила эпоха коммунального забвения. С 1930-х по 1970-е годы здание занимали различные учреждения, последним из которых стало строительное управление Первомайского района. Его усилиями дом довели до аварийного состояния.
Еще в 1952 году москвовед Петр Сытин с горечью писал, что «типичный для своего времени и редкий сегодня» дом «доживает последние дни». Казалось, участь его решена. Гулкое эхо шагов разносилось по пустым коридорам. Белокаменный цоколь крошился, деревянные перекрытия гнили. Дом-призрак, дом-скелет, хранящий лишь память о былом величии.
Идея создать здесь музей декабристов витала в воздухе давно. Еще нарком просвещения Анатолий Луначарский в 1925 году предлагал это сделать. Но осуществился замысел только в 1986-м — и то ненадолго. Музей, открывшийся как филиал Исторического, закрылся в 1991-м: здание пришло в аварийное состояние. Внутри — следы кострищ, дыра в потолке.
Возвращение
А потом случилось то, что иначе как чудом не назовешь. В 1991 году по приглашению Советского фонда культуры в Россию приехали потомки Муравьевых-Апостолов: Алексей, Андрей и сын последнего — Кристофер. Человек, родившийся в Бразилии, выросший в Швейцарии, владеющий португальским, французским и английским, но хранивший русскую фамилию как реликвию. Он вошел в дом предков и не смог уйти.
Увидев плачевное состояние особняка, Кристофер, по его собственным словам, не мог остаться равнодушным. Родные называли его сумасшедшим, но он решил возродить родовое гнездо. «В 1991 году, когда я ввязался в борьбу за этот особняк, не представлял себе, сколько сил, времени и денег это потребует», — скажет он двадцатью годами позже. В 2000 году, после долгих бюрократических мытарств, дом был передан Кристоферу Муравьеву-Апостолу в аренду на 49 лет по программе «1 рубль за 1 квадратный метр». Началась реставрация.
То, что он сделал, нельзя назвать просто ремонтом. Это была научная реставрация, основанная на принципе максимальной аутентичности. Работа шла с 2001 года и обошлась в 10 миллионов евро. Мастера работали по технологиям XIX века. Взамен утраченных кирпичей в подвале укладывали сделанные по старинным образцам и замазывали их раствором на основе творога. Стены выкрасили специальной краской, растертой из минералов, как это делали в XVIII веке, и наносили ее кистями — никаких валиков. Перекрытия меняли на деревянные, взамен сгнивших участков стен ставили заклад, сохраняя все, что можно сохранить.
Главной сенсацией стало сохранение старого деревянного каркаса здания. Дом на Старой Басманной — это редчайший образец деревянной застройки Москвы, скрытой за штукатурным фасадом. Реставраторы оставили открытые фрагменты дерева в стенах, чтобы посетители могли видеть «живое тело» дома, его настоящую, теплую структуру, не тронутую тленом. Полы были выложены массивом дуба, оконные рамы скреплены деревянными шкантами — ни гипсокартона, ни пластика.
Существует легенда, что во время реставрации рабочие не раз ощущали чье-то незримое присутствие. То инструмент не лежит на месте, то стук раздастся в пустой комнате. Говорили, это тени братьев-декабристов проверяют, как потомок обходится с родовым гнездом. И когда Кристофер принял решение сохранить деревянные стены открытыми, словно выставляя напоказ скелет здания, рабочие выдохнули — странности прекратились. Духи, если они и были, приняли жертву. Легенда это или быль — кто теперь разберет?
В 2013 году особняк открылся заново и стал победителем конкурса «Московская реставрация». Сегодня в усадьбе проходят экскурсии, выставки, играются свадьбы. Здесь нет традиционных музейных витрин с табличками «руками не трогать». Здесь живет частное пространство, открытое городу. Открытые фрагменты деревянного сруба в стенах позволяют увидеть тело дома, его теплую структуру. Изразцовые печи стоят на тех же местах, где грели первых владельцев. Парадная анфилада смотрит насквозь, от бального зала до дальней гостиной.
Дом стоит на своем углу, как строка в стихотворении. Стихотворении о дереве, о гипсе, о декабрьском свете, о том, что архитектура — это застывшая музыка, а история — незастывающая жизнь. Строке, которая не заканчивается точкой.
Дом на углу Старой Басманной и улицы Лукьянова помнит многое. Помнит скрип полозьев по первому снегу, тяжелый запах шелка с отцовских фабрик и легкий шаг будущих висельников. Помнит купеческий гул и дворянскую тишину. Помнит пожар, который его не тронул, и забвение, которое почти его убило. Помнит руки реставраторов и голос потомка, сказавшего: «Нет, мы не снесем». Сегодня в этих стенах, спасенных почти чудом, живет не просто музей — здесь живет память. Память, которую можно потрогать ладонью, приложив ее к теплому дереву сруба, помнящему декабрьский свет 1825 года.