Ещё недавно фраза «пора в монастырь» была мемом, ироничным ответом на бесконечные дедлайны и тревожные новости. Сегодня это уже не шутка. Поколение, родившееся со смартфоном в руке, массово осваивает монастыринг — добровольное краткосрочное проживание в обители без пострига, часто без глубокой веры, но с острым желанием выпасть из цифрового шума и ощутить реальность.
Как это стало трендом
До того, как появилось звонкое слово «монастыринг», это называли трудничеством. Миряне селились при монастырях, помогали по хозяйству, участвовали в богослужениях, учились смирению.
Всё изменила Анастасия Ащеулова. В 2023-м она на пять дней уехала трудницей в Свияжский Иоанно-Предтеченский женский монастырь, сняла видео, и оно неожиданно взорвало интернет осенью 2024-го. СМИ подхватили историю и сами придумали термин «монастыринг».
— Я очень удивлена, что мало кто в курсе, что можно приехать в любой монастырь и пожить трудником. Причём совершенно бесплатно. Меня теперь спрашивают, через какое агентство забронировать келью, куда обращаться и что делать. Но это всё совсем не так организовывается. Мы с сестрой просто написали сообщение настоятельнице, — рассказала Анастасия KP.RU.
С этого момента спрос на «тихий отпуск» пошёл вверх. По данным сервиса «Туту.ру», интерес к паломническим поездкам среди молодёжи до 25 лет вырос за год на 25%.
Из первых уст
«Я думала, что постная еда — это ужас»
Алина, 19 лет, художник-реставратор, Санкт-Петербург. Агностик.
— Я впервые попала в Казанский женский монастырь в Вышнем Волочке с экскурсией от вуза. Монахиня обмолвилась, что можно приехать трудником. Меня зацепило. В январе 2025-го собралась и поехала на четыре дня, захватив Рождество. Многие воспринимают уход в монастырь как ретрит, отдых. Это совершенно не так. Это трудничество — надо трудиться. Я очень уставала и, когда вернулась домой, два дня лежала пластом, восстанавливаясь после такого «ретрита».
Алина помогала келарю: таскала продукты в подвале, готовила, мыла полы в часовне, меняла масло в подсвечниках. На Рождество до четырёх утра мыла посуду.
—Мне говорили: «Алина, хочешь — уходи, поспи». Но мне очень хотелось им помочь. При этом в обители не давили: никто не отбирал телефон, не запрещал съёмку, даже подшучивали над цветными волосами. Атмосфера была доброй и приятной. Монахини — самые обычные люди, но очень искренние. Если они рады, то радуются, если злятся, то злятся. И конфликты у них бывают, но потом обязательно просят друг у друга прощения.
Уезжала Алина с тёплым чувством, но без перемены веры.
— Православие всё-таки не для меня. Хотелось бы пожить в монастырях разных конфессий. И в будущем выбрать свою ветвь вероисповедания.
«Я не просила особого отношения — хотелось элементарного уважения»
Полина, 19 лет, биотехнолог. Ездила в Николо-Сольбинский монастырь по студенческому проекту.
— Я поехала, потому что подумала: маму-верующую это порадует. Да и личный интерес был, хотя мне не близко православие. Мне кажется, религии создавались для управления людьми.
Трудовая реальность оказалась суровой. Полина выбрала послушание в кафе, думая, что это про еду. В итоге — восемь часов мытья посуды, стоя на ногах.
— Монахиня, которая была главной в кафе, порой срывалась. Наверное, она тоже добрая, просто истощена работой. Но меня не хвалили, а, скорее, буллили. Я не просила особого отношения — хотелось элементарного уважения.
При этом девушка с восхищением рассказывает о Зинаиде, женщине около шестидесяти, работавшей рядом:
— Она спокойно справлялась, не жаловалась, предлагала мне отдохнуть. Эта чудо-женщина заряжала меня позитивом.
Опыт укрепил Полину в её скепсисе:
— Я находила несостыковки в словах монахинь, видела, как там женщин воспитывают «хорошими жёнами». Но появилось ощущение душевности, которое создавали и другие волонтёры. Мы за два дня стали как родные.
Итогом стал тотальный цифровой детокс: вернувшись, она отписалась от всех телеграм-каналов и перевела экран в чёрно-белый режим.
«В индуистском монастыре я плакала из-за отношения к женщинам»
Лера, 27 лет, атеистка. Два месяца прожила в индуистском монастыре в Тбилиси.
— В 2019-м я выгорала на учёбе. Подруга жила в индуистском монастыре и позвала на пару дней. Я согласилась, чтобы максимально сбежать от рутины. В итоге застряла на два месяца.
Подъём в 4:30, утренние песнопения, танцы, затем два часа чтения мантр в горах. Труд — от чистки овощей до подметания храма. Бесплатное жильё и вкусная еда, но с жёсткими ограничениями: никакого мяса, алкоголя, обязательная яркая индийская одежда.
— Всё это может звучать как отличный отдых, но у меня случались истерики. В индуизме открыто принижают женщин. Мне говорили, что мы не можем занимать высокое положение, потому что «хуже» мужчин. В одном из священных писаний я нашла фразу, что «женщины глупее». Я плакала.
Когда парням разрешили ходить в коротких шортах, а девушкам по-прежнему нельзя было оголять плечи и щиколотки, Лера окончательно утвердилась в своих феминистских взглядах. Но признаёт:
— Монастырь помог понять себя. Я вернулась в Петербург будто новым человеком. Цель перезагрузки была выполнена.
«То, что можно потрогать»
По данным ВЦИОМ за 2025 год, доля молодых людей 18–24 лет, идентифицирующих себя как православных, взлетела почти вдвое — с 25% до 45%. Ещё вчера могло казаться, что поколение зумеров окончательно секуляризовано и поклоняется лишь алгоритмам, но цифры говорят об обратном: религиозная идентичность в России не просто устойчива, она молодеет. Абсолютное большинство россиян (две трети) по-прежнему называют себя православными.
Однако за этим эффектным графиком скрывается фундаментальный разрыв, который и делает монастыринг таким востребованным. Регулярно посещают службы лишь около 12% молодых верующих. Цифровая религия — крестики в шапке профиля и поздравления в мессенджерах на Пасху — не даёт того, что можно прожить телом. По степени реальной вовлечённости в религиозные практики ВЦИОМ делит верующих россиян на группы, и лишь 37% относятся к высоковоцерковленным (вовлечены в 8–10 практик из десяти). Остальные — это «слабо-» и «средневоцерковленные», для которых религия в первую очередь национальная традиция, моральный кодекс и культурное наследие, но никак не ежедневный ритм молитв и постов. Топ самых популярных практик предсказуемо носит внешний характер: отмечание праздников, ношение символов. Монастыринг же предлагает моментальный и радикальный вход в зону «высокой вовлечённости» — здесь ты не просто держишь в руках свечу, а меняешь масло в подсвечниках четыре часа подряд и моешь полы в часовне. Это режим максимальной интенсивности, доступный даже убеждённому агностику.
— Монастыринг — это попытка восполнить дефицит подлинности. Зумеры устали от симулякров. Монастырь даёт то, что можно потрогать: камень, дерево, труд», — уточняет социолог Ольга Введенская.
И с этим трудно спорить. Российское православие в его массовом изводе долгое время существовало как культурный фон — величественный, но несколько отстранённый. Молодые люди, приезжая в обитель, тестируют этот фон на прочность, пытаясь обнаружить его физическое, грубое, настоящее измерение. Они ищут не доктрину, а ощущение. И ВЦИОМ подтверждает запрос: за последние десять лет с шести до семи из десяти выросло число верующих, ощущающих, что религия действительно помогает им в повседневной жизни.
— Жёсткий распорядок дня, физический труд и полное отключение от сети возвращают мозг к базовым настройкам, снижая дофаминовую зависимость и тревожный фон. Беседа со священником нередко работает как поддерживающая психотерапия. Но важно не воспринимать обитель как санаторий. Если ехать только за «ресурсом», эффект будет коротким, — делится рекомендациями Виктория, психолог из Епархиального общества во имя святителя Феофана Затворника Санкт-Петербурга.
«А сила здесь одна – Христос»
Чтобы понять, чем на самом деле дышит современный монастыринг, я отправилась в храм Успения Пресвятой Богородицы при Оптинском подворье. С Благовещенского моста, ведущего на Васильевский остров, хорошо виден его купол. 1721 год считается годом основания подворья; когда-то здесь были конюшни, каретник, Митрополичий корпус, а после революции — каток с искусственным льдом, где начиналась знаменитая ленинградская школа фигурного катания. В 1991-м храм вернули Церкви, и с тех пор здесь снова звучит мужской хор, работает крупная православная библиотека и действует иконописная школа для взрослых.
— Некоторые приезжают как на подиум. Закутанные в платки от дизайнеров, ищут красивый фон для сторис. Спрашивают, где у нас «место силы». А сила здесь одна — Христос. И Он в смирении, а не на фотке. Но мы никого не гоним. Может, через эти платки и дойдёт что-то, — с тревогой говорит монахиня Екатерина, несущая послушание в гостевом доме Оптинского подворья.
Историк Алексей Филатов, с которым мы встретились в Музее православной религии, напоминает, что Санкт-Петербург — особый фон для этого тренда.
Город, где на каждом шагу соседствуют барочные ангелы и следы богоборчества, сам работает на разговор о возвращении к сакральному.
— Поколение зумеров — первое за сто лет, не имеющее травмы советского атеизма. Их прабабушки прятали иконы под кроватью. Сегодняшняя молодёжь приходит к Богу без страха, но часто и без глубины. Монастыринг для них — экзотика или способ самопознания. Однако даже поверхностный интерес может стать началом пути. Я веду лекции, посвящённые православию и Богу, и всё чаще слышу от молодых слушателей один и тот же вопрос: «Как отличить живую традицию от пережитков прошлого?» Этот запрос на различение подлинного и декоративного кажется мне ключевым. И я искренне рад, что наше общество в такое непростое для мира и страны время возвращается к Богу — не просто за этнической идентичностью, а за попыткой узнать и познать себя через Него. Через труд, через сомнение, через это самое «место силы», которое в итоге оказывается не локацией, а встречей, — с волнением рассказывает Алексей Филатов, кандидат исторических наук, сотрудник Музея христианской культуры в Санкт-Петербурге.
После службы я поговорила с отцом Павлом, настоятелем молодёжного центра при подворье. Он вышел ко мне в просторном чёрном подряснике, с большим наперсным крестом на груди. В монашестве он уже десять лет и смотрит на моду на обители одновременно с пастырской надеждой и со здоровой настороженностью.
— Я вижу три главных риска, — говорит отец Павел, перебирая чётки. — Первый — потребительское отношение к святыне. Мы не хостел для выгоревших. Монастырь — место подвига, а не психологического ретрита. Если человек приезжает с готовностью трудиться и терпеть неудобства, даже будучи некрещёным, — он получает пользу. Если же ищет только комфорта и тишины — быстро разочаровывается. Второй риск — эскапизм. Можно спрятаться за монастырскими стенами от травмирующей реальности, но это не решение, а отсрочка. А третий — самый тонкий: копирование внешнего без внутреннего. Выстоять восьмичасовую службу, выучить тропари, поститься строже устава — и остаться при этом в гордыне. Фарисейство, увы, молодеет.
Отец Павел рассказал, что здесь никому не отказывают. Приезжают студенты, потерявшие стипендию, люди, оставшиеся без работы и без жилья. Они трудятся на послушаниях, а потом часто находят себя в жизни. Священник не раз слышал признания вроде: «Я приехал без гроша, ничего не умел, а здесь научился работать и молиться». По его словам, Бог даёт силы, когда человек честно трудится. Подворье не бюро трудоустройства, но именно здесь, за мытьём полов или сортировкой гуманитарной помощи, люди приходят к вере и к новой жизни. Он вспомнил историю мужчины лет тридцати пяти, который приехал, потеряв бизнес, а уехал с ясным планом, через полгода открыл своё дело и до сих пор помогает обители.
Он замолкает на секунду, а потом добавляет почти шёпотом, словно делясь сокровенным:
— Но знаете, даже в этом поверхностном паломничестве я вижу не только угрозы. Я вижу тоску по-настоящему. Сегодня грех часто маскируется под свободу, а здесь они приезжают за добровольным ограничением. Это ценно. Зерно, упавшее в землю, может прорасти и после такого опыта. Но это уже тайна Божия.
Аскетичный «отпуск» — не для всех
Чтобы понять, насколько разговоры в храме совпадают с настроениями самой молодёжи, мы провели анонимный онлайн-опрос среди 200 студентов петербургских вузов — гуманитариев и технарей в возрасте от 18 до 25 лет.
Оказалось, что явление уже вполне осязаемо: 41% хорошо знают, что такое монастыринг, ещё 34% что-то о нём слышали, и лишь четверть пока не в курсе тренда. При этом лично пожить в обители трудником «с удовольствием» хотели бы 22% опрошенных, а ещё 36% — «скорее да, но с сомнениями». В сумме это почти 60% зумеров, которые допускают для себя такой опыт.
Их мотивация, вопреки стереотипу о сплошном эскапизме, оказалась многослойной. На первом месте — тишина и покой (64%), за ними — возможность отключиться от соцсетей и уведомлений (51%). Почти 40% честно назвали важным фактором дешевизну: бесплатное проживание и еда для студента — весомый аргумент. Каждый третий ищет в монастыре духовного поиска и желания понять веру изнутри, чуть более четверти привлекает эстетика и архитектура, и только 19% едут за трудом руками и реальной помощью.
Страхи же вполне предсказуемы и в основном бытовые: 58% отпугивают ранние подъёмы и строгий режим, 52% — отсутствие привычных удобств вроде душа и Wi-Fi. Почти половина (44%) боятся, что их будут насильно обращать в веру. Интересно, что лишь 18% назвали причиной «негативное отношение к религии» — то есть дело не в антипатии к православию, а в опасении потерять контроль над собственной свободой.
Монастыринг — не универсальная таблетка от тревожности. Он требует готовности к ранним подъёмам, тяжёлому физическому труду, строгой дисциплине и нарушению личных границ. В одних обителях вас укутают заботой и подарят крем для рук, в других — столкнут с жёсткой иерархией и буллингом. В православном монастыре можно наткнуться на патриархальные установки, в индуистском — на откровенное принижение женщин.
Поэтому эксперты единодушны: прежде чем паковать рюкзак, стоит честно ответить себе, зачем вы едете. Если за тишиной и перезагрузкой — попробуйте для начала выключить телефон на выходные. Если за духовным поиском — будьте готовы, что ответ может оказаться совсем не тем, что вы ожидали. Но в любом случае, как показывает практика, даже несколько дней без уведомлений и с тряпкой в руках способны изменить вас навсегда.