Часть VII
Он не знал, где кончается он и начинается другой.
Не потому что не мог. А потому что не хотел. Потому что чужая боль была ему выгодна. Она доказывала, что он есть. Что он сильнее. Что он живёт.
У него внутри было пусто.
Никто не знает, почему. Лермонтов не объясняет. Может, детство. Может, природа. Может, время. Но это не важно. Важно то, что он сделал с этой пустотой.
Он заполнял её чужими жизнями. Не искал любви, не пытался лечиться, не пробовал творить. Он просто брал.
В дневнике он пишет прямо: «Я смотрю на страдания и радости других только в отношении к себе, как на пищу, поддерживающую мои душевные силы»
Вслух он этого не говорит. Вслух он — усталый, несчастный, сложный. В дневнике — циничный и честный. Какой из них настоящий?
Оба.
Бумажный — для себя. Реальный — для мира.
Бэлу — выменял, получил, бросил, забыл.
Мери — соблазнил, уничтожил, растоптал.
Веру — удерживал, мучил, выжал, отпустил.
Грушницкого — затравил, спровоцировал, убил.
Максим Максимыча — предал охлаждением.
Вернера — использовал, ранил, потерял.
Он знал, что делает. Он видел последствия. Он записывал их в дневник — холодно, цинично, с удовольствием от собственной проницательности. И продолжал.
Он не был душевнобольным. Не был невменяемым. Он был расчётлив, умён, холоден. И выбирал.
Каждый его шаг — не ошибка, не слабость, не «болезнь времени». Это был выбор.
Он мог не губить Бэлу, мог уехать. Не стал.
Мог не влезать в жизнь Мери. Влез.
Мог не играть с Грушницким. Играл.
Мог попросить у Веры прощения. Не попросил.
Выбор. Осознанный. Свободный.
Лермонтов дал ему дневник. Дал голос. Дал возможность объяснить себя, показать свои страдания, вызвать жалость.
На бумаге он — несчастный, рефлексирующий, почти жалкий. Мы читаем — и нам жаль его.
В жизни он был другим. Холодным. Недосягаемым. Равнодушным к чужой боли.
В жизни у Печорина не было дневника. Не было читателей. Не было жалости.
В жизни он просто ехал дальше. Разрушал — и не оглядывался. Забывал имена. Не писал писем. Умирал в одиночестве, и никто не пришёл на могилу.
Двести лет мы читаем его дневник. Плачем над его страданиями. Ищем оправдания. И переносим эту жалость на живых людей.
На тех, кто не ведёт дневников. Кто не рефлексирует. Кто просто разрушает.
Мы называем их «сложными», «ранеными», «несчастными». Мы жалеем их. Прощаем им наши сломанные жизни. Потому что Лермонтов научил нас, что за пустотой скрывается трагедия.
Но в жизни за пустотой — пустота. И ничего больше.
Пора перестать жалеть тех, кто выбирает разрушать.
Не потому что у них сложная судьба. А потому что они могли остановиться. И не захотели.
Печорин — не трагический герой. Он — человек, у которого было всё, чтобы не стать тем, кем стал. И он стал.
Не из-за пустоты. Из-за выбора.
Бэла не умела сказать «нет».
Мери не сказала вовремя.
Вера сказала — и не выдержала.
Грушницкий не мог — бетон.
Максим Максимыч промолчал — и замёрз.
Вернер сказал «нет» — и заплакал.
А Печорин знал — и продолжал.
Он даже себе не мог сказать «нет». Потому что не хотел слышать.
В следующем эссе: Зеркало — что я увидела, глядя на них
Весь цикл эссе можно прочитать тут ⬇️
•••
Я, Ася Ярцева - кризисный психолог.
Помогаю выйти из тени и собрать себя заново.
Мой Телеграмм-канал 👇