Мне сорок три. У меня ипотека на двадцать лет, двое детей – мальчик восьми лет и девочка пяти, кот по кличке Барсик, который гадит исключительно в левый тапок (правый он почему-то уважает), и жена Лена, которая вчера за ужином сказала:
– Ты стал скучным, Саша. Раньше ты хотя бы возмущался, а теперь только киваешь.
Я не скучный. Я уставший. Это разные вещи. Скучный – это когда тебе все равно. Уставший – когда тебе не все равно, но сил уже нет.
Попробуй объясни ей разницу. Она работает в маркетинге, у нее дедлайны, креативы и «давай, Саша, соберись».
Я работаю в бухгалтерии, у меня цифры, отчеты и «соберись, Саша, а то уволят».
Мы так собираемся уже пятнадцать лет. Дособирались до того, что дом превратился в непонятно что: дети орут (по поводу и без), кот орет (требует корм), Лена орет (требует внимания), а я молчу, потому что голосовые связки берегу для важных переговоров с начальником.
В прошлый вторник изменилось все.
Я проснулся в три часа ночи. Не от кошачьего ора, не от детских кошмаров, не от храпа жены (она, кстати, не храпит, это я храплю, но она клянется, что я клевещу). Я проснулся от боли.
Такая боль бывает только в одном месте – в зубе. Но не в обычном, который можно запломбировать. А в том, который мудрый. В зубе мудрости. Который, по идее, должен был вырасти лет в двадцать, но поленился, а теперь, в сорок три, решил напомнить о себе.
Спасибо, организм, я не забыл. Напомнил, называется.
Боль была не просто зубной. Она была всепроникающей. Как будто кто-то взял тонкую раскаленную спицу и начал ею водить по нерву. Боль то затихала, то нарастала с новой силой.
Я сидел на кровати, обхватив голову руками, и раскачивался вперед-назад.
– Лена, – прошептал я, – ты спишь?
– Спала, – сказала она не открывая глаз. – Что случилось?
– Зуб.
– Какой зуб? У тебя все зубы на месте.
– Мудрости.
– Саша, тебе сорок три. У тебя не может расти зуб мудрости.
– Может. У меня все может. У меня ипотека на двадцать лет, двое детей, кот и жена, которая меня не слышит.
– Я тебя слышу, – она открыла глаза. – Ты ноешь. Выпей обезболивающее.
– Выпил.
– Не помогло?
– Видишь, что я сижу и раскачиваюсь? Не помогло.
Лена вздохнула, встала, пошла на кухню, принесла мне грелку.
– Приложи.
– Грелку к зубу? Ты с ума сошла? От тепла только хуже.
– А что тогда делать?
– Не знаю. Позвони в скорую.
– Скорая зубы не лечит.
– А что они лечат?
– Инфаркты, инсульты, переломы. Твой зуб мудрости не входит в список жизнеугрожающих состояний.
Я лег обратно. Боль пульсировала в такт сердцу. Бух-бух-бух. Бух-бух-бух. Я считал удары. Триста двенадцать, триста тринадцать... Потом сбился. Встал, пошел на кухню, налил себе ромашкового чая. Не помогло. Выпил еще одно обезболивающее, хотя нельзя. Написал в чат с друзьями: «Ребята, у кого болел зуб мудрости?». Никто не ответил – три часа ночи. Только Колян написал: «Бывает. Терпи. Завтра к стоматологу». Спасибо, Колян, ты гений.
Утром я выглядел как зомби. Лена сказала:
– Запишись к врачу. И не тяни.
– Я и не тяну.
– Тянешь. Ты всегда тянешь. Сначала – зуб, потом – визит к врачу. Так и с жизнью: сначала не живешь, потом умираешь.
– Философский трактат на ночь глядя?
– На утро глядя. Звони.
Я позвонил. Стоматологическая клиника называлась «Улыбка навечно». Название пафосное, но выбора не было, потому что в районной поликлинике запись через месяц. Я записался на одиннадцать.
В клинике пахло деньгами и леденцами. На ресепшене сидела девушка с идеальной улыбкой. Слишком идеальной. Я сразу понял: она тоже делала зубы. Или виниры. Или что там сейчас модно.
– Вы к доктору Анне Сергеевне?
– Да.
– Раздевайтесь, – она показала на кресло.
– В смысле – раздевайтесь? Я только зуб показать.
– Верхнюю одежду снимите. И присаживайтесь.
Я снял куртку, сел в кресло. Оно было удобным. Слишком удобным для места, где людей пытают. Рядом стоял столик с инструментами. Я старался на них не смотреть. Там были крючки, щипцы, бормашина – целый арсенал пыточной.
Пришла Анна Сергеевна. Молодая, лет тридцать, с фигурой фитнес-тренера и лицом человека, который каждый день видит чужую боль и уже привык. Она улыбнулась.
– Здравствуйте. На что жалуетесь?
– Зуб мудрости, – я показал пальцем.
– Откройте рот.
Я открыл. Она засветила маленьким зеркальцем, постучала по зубу. Я чуть не подпрыгнул.
– Реакция есть, – сказала она. – Это хорошо.
– Что значит «хорошо»? Мне больно!
– Значит, нерв живой. Это легче лечить, чем мертвый. Но вам не лечить. Вам удалять надо.
– Почему?
– Потому что зуб лежит горизонтально. Упирается в соседний. Он все равно будет болеть, и соседний испортит. Давайте снимем панорамный снимок.
Меня отвели в соседний кабинет, всунули в рот какую-то пластинку, сказали «не двигайтесь». Я не двигался. Через пять минут Анна Сергеевна показывала мне снимок на экране.
– Видите? – она обвела кружочком. – Зуб лежит. Упирается. Корни длинные, почти до челюстного нерва.
– Это опасно?
– Если удалять осторожно – нет. Если бездумно – может онеметь половина лица на полгода.
– На полгода?!
– Я же сказала: если бездумно. А я буду думать. Так что не волнуйтесь.
– А больно?
– Во время операции – нет. Анестезия хорошая. А после – да, будет больно дня три. Десна опухнет, щека опухнет, может даже глаз заплыть. Но вы же мужчина, потерпите.
– Я не хочу терпеть.
– А кто хочет? Я тоже не хочу на работу ходить, но хожу. Выбираем: либо вы мучаетесь с этим зубом полгода, либо мучаетесь три дня. Что лучше?
– Три дня.
– Умный мужчина. Редкость. Обычно спорят.
Я лег в кресло. Анна Сергеевна приготовила шприц. Длинная игла. Я закрыл глаза.
– Не бойтесь, – сказала она. – Это не больно.
– А если я боюсь уколов?
– А вы представьте, что это комар. Просто огромный комар.
– Комар не кусает в десны.
– Этот – кусает. Терпите.
Укол был неприятным, но не смертельным. Я почувствовал, как немеет половина лица. Сначала губа, потом щека, потом язык. Стало трудно дышать – или мне только показалось. Анна Сергеевна постучала по десне.
– Чувствуете?
– Нет.
– Отлично. Начинаем.
Она взяла инструменты. Я закрыл глаза и решил думать о хорошем. О море. Об отпуске, которого не было три года. О том, как мы с Леной ездили в Крым до рождения детей, пили вино, смотрели на закат и целовались. Тогда она не говорила, что я скучный. Тогда я был героем. А теперь – бухгалтер с зубом мудрости.
Врач скребла, стучала, тянула. Я слышал звук, похожий на то, как ломают сухую ветку. Это был мой зуб. Моя плоть. Моя «мудрость», которая решила напомнить о себе через двадцать лет после положенного срока.
– Терпимо? – спросила она.
– Ага, – сказал я. Я уже не мог говорить нормально – язык не слушался.
– Молодец. Осталось немного. Корень очень длинный.
– Ага.
– Как у лошади. У вас что, предки из деревни?
Я не ответил. Я мысленно перебирал предков. Дед был плотником, отец – инженером. Лошадей в роду не было. Может, зуб достался от прадеда? Хотя какая разница. Главное – его вытащить.
Она что-то подцепила, крякнула, и я почувствовал, как что-то освободилось в челюсти. Как будто вытащили занозу, которая сидела годами. Как будто открыли окно в душной комнате. Врач положила зуб в лоток. Он был огромный, с тремя корнями, похожий на какой-то древний артефакт.
– Хотите посмотреть? – спросила она.
– Не-а, – сказал я, насколько мог отчетливо.
– А я положу в коробочку. Заберете потом. Это ваш зуб. Ваша мудрость.
– Там мудрости не было, – прошамкал я. – Там одна боль.
– Боль – это тоже мудрость. Просто мы не сразу это понимаем.
Она наложила швы. Две маленькие ниточки. Сказала:
– Не ешьте горячее, не пейте алкоголь, не курите, не грейте щеку. Завтра будет отек. Послезавтра – хуже. На третий день – спад. Приходите через неделю снимать швы. Пейте обезболивающее. Если температура или сильная боль – звоните.
Я вышел из кабинета с ватным тампоном во рту. Щека начала опухать прямо на глазах. В зеркале в холле я увидел себя: пол-лица перекошено, глаз щурится, изо рта торчит вата. Шикарное фото для инстаграма. Жена потом выложит.
Сел в такси. Водитель – молодой парень с косичками – спросил:
– Мужик, ты чего, у стоматолога был?
– Ага, – сказал я.
– Аж страшно смотреть.
– Мне еще страшнее.
– Домой?
– Домой.
По дороге я смотрел в окно. Москва. Весна. Деревья зеленеют. Какие-то люди идут по улице с кофе, смеются, разговаривают. Им не больно. Они живут. А я – с ватой во рту, без зуба, без тысячи рублей (именно столько стоило удаление – ровно тысяча, как укол в сердце) и без желания что-либо делать.
Дома Лена посмотрела на меня и сказала:
– Боже, какой ужас!
– Спасибо, – прошамкал я. – Ты классно поддерживаешь.
– Иди на диван, я сварю бульон.
– Я не могу есть горячее.
– Тогда холодный бульон. Я остужу.
Кот Барсик подошел, понюхал мою опухшую щеку, посмотрел с подозрением и ушел на кухню. Ему было все равно. Я лег на диван, укрылся пледом. Пришел сын, показал рисунок – танк.
– Папа, тебе больно?
– Немного.
– А я танк нарисовал. Он стреляет.
– Молодец.
– Ты чего такой грустный? Зуб вырвали? А он большой?
– Большой.
– Можно посмотреть?
– У врача остался.
– Жалко.
Пришла дочка, принесла мне свой пластиковый совочек – «чтобы я выкапывал боль». Она верила, что боль можно выкопать. Я взял совочек, поблагодарил. Дети – они глупые, но искренние. Взрослые умные, но фальшивые. И те, и другие иногда нужны.
На следующий день щека стала размером с теннисный мяч. Глаз заплыл полностью. Я выглядел как боксер после двенадцати раундов с чемпионом мира. Или как жертва автомобильной аварии. Лена сфотографировала меня и отправила в семейный чат.
Тесть написал: «Молодец, Сашка, на мужика стал похож. А то все бухгалтер, бухгалтер».
Теща: «Ой, бедненький, а зубы-то зачем удалять? Надо было лечить».
Моя мама: «А я говорила, в молодости надо было удалять. А ты не слушал. Вот теперь мучайся».
На третий день боль утихла. Не прошла, но стала ноющей, привычной. Я снова мог говорить, есть мягкую пищу. Снова мог улыбаться – криво, но улыбаться.
Я подошел к зеркалу. Во рту – дырка. Язык находит ее каждый раз и удивляется: «А где зуб? А где зуб?». Нет зуба. Ушел. Вместе с кусочком меня. Или вместе с кусочком моей боли.
Но знаете, за эти три дня я кое-что понял.
Понял, что боялся не зуба. Я боялся боли. Когда боль пришла – она оказалась не такой уж страшной. Обычная боль. Как жизнь. Как ипотека. Как дети, которые орут. Как кот, который гадит в левый тапок. Как жена, которая говорит «ты стал скучным». Все это – боль. Но мы же как-то живем. И не просто живем, а еще умудряемся смеяться, растить детей, любить кота (даже когда он гадит в тапок), и раз в год ездить в отпуск на дачу.
Я понял, что я не скучный. Я просто забыл, какой я есть. За двадцать лет ипотеки, работы, быта – я потерял себя. А зубная боль вернула. Странным способом. Через страдания, слезы (да, я плакал) и три дня опухшей щеки.
Я понял, что главная мудрость – не в зубах. Она в том, чтобы вовремя остановиться, посмотреть на себя со стороны и сказать: «Саша, ты молодец. Ты справляешься. Ты живой. Ты дышишь. Ты чувствуешь боль – значит, не умер. А все остальное – ерунда».
Через неделю я поехал снимать швы. Анна Сергеевна посмотрела, кивнула:
– Хорошо заживает. Приходите через полгода проверить соседний зуб. На всякий случай.
– Приду.
– А вы молодец. Я таких пациентов люблю: спокойных, без истерик. Многие плачут. Кричат. Хватают мои руки.
– Я хватать боялся.
– Правильно боялись. Руки врача – это святое.
Я вышел из клиники. Купил жене цветы – огромный букет тюльпанов. И себе – кофе с корицей. Сел на лавочку у метро, пил кофе, смотрел на людей. Мне было хорошо. Просто хорошо. Потому что ничего не болело.
Дома Лена увидела цветы.
– Ты что, опять зуб удалял?
– Нет. Просто люблю тебя.
– Ты странный после наркоза.
– Я был без наркоза, Лена. Это я настоящий.
Она обняла меня. Я обнял ее.
Кот посмотрел на нас и ушел на кухню. Ему было все равно. Дети прибежали, повисли на мне. Мы стояли так и смеялись. Потому что иногда, чтобы стать счастливее, нужно удалить то, что мешает. Даже если оно называется «мудрость».
Без нее как-то легче.
Честное слово.
Зуб мудрости я у врача забрал. Лежит в шкафу, в коробочке. Рядом с пластиковым совочком дочки. На память. Чтобы не забывать: боль проходит, а жизнь остается.
Это, наверное, и есть главная мудрость.
P. S. Ставьте лайк и подписывайтесь на наш канал