Мама позвонила в среду, около десяти утра. Голос был спокойный, но я сразу почувствовала — что-то не так. Она редко звонит просто так в будний день, знает, что я на работе.
— Нин, у меня очки треснули. Правое стекло. Ничего на экране не разбираю.
— В обед заеду, посмотрю.
— Да я не про это. Мне надо в почту зайти, посмотреть одно письмо. Я тебе пароль скажу, ты сама зайди и прочитай мне вслух. От Раисы из библиотеки должно быть, по поводу графика на лето.
Я сказала «хорошо». Записала логин на клочке от чека.
В обед села за компьютер в подсобке. Логин, пароль. Зашла.
Письма от Раисы не было.
Зато было другое — наверху списка, непрочитанное, со вчерашнего вечера. Без темы. От адреса, которого я раньше не видела. Там было женское имя латиницей и цифры — год рождения, как мне показалось. 1994.
Я открыла.
«Лидия Викторовна, здравствуйте. Простите, что снова пишу. Я понимаю, Вы не отвечаете, потому что Вам тяжело. Мне тоже. Но я уже четыре месяца жду. У меня тест готов с весны, я Вам присылала. Совпадение по второму образцу — 99,98%. Мне не нужны деньги, не нужна квартира, я ничего не прошу, кроме одного — встретиться один раз. Я в Москве буду 14 июня. Если Вы готовы, напишите хотя бы «да». Если нет — напишите «нет», и я больше не побеспокою. С уважением, Алина».
Я перечитала три раза.
Потом откинулась на спинку стула. В подсобке пахло пылью и старыми переплётами — у нас на полках лежат списанные книги, мама их три года не может выбросить.
Тест. Второй образец. 99,98%.
Я не сразу поняла, про что это. То есть поняла, но не хотела понимать.
Папа умер в 2010-м. Мне было двадцать восемь. У него было больное сердце, он знал об этом лет десять. Не лечился толком, отмахивался. Ушёл в апреле, на даче, прямо у грядок — мама нашла его, когда вышла позвать обедать.
Я всегда думала, что знаю про папу всё. Он работал на заводе, потом охранником в школе. Любил рыбалку. С мамой прожил тридцать восемь лет. Других женщин у него не было — я в этом была уверена так же, как в том, что меня зовут Нина.
Алина 1994 года. Папе тогда было сорок семь. Маме — тридцать четыре. Мне — двенадцать.
Я сидела и считала. Считала и снова считала. Будто если посчитаю ещё раз, цифры станут другими.
В соседней комнате гудел холодильник. Я слышала, как Светка из абонемента смеётся с кем-то у стойки. Обычный день, обычный обед.
Я не знала, что делать.
Закрыть письмо и сделать вид, что не видела? Мама ждёт, что я ей прочитаю про график. Сейчас перезвонит и спросит, ну что там Раиса написала.
Позвонить и сказать — мам, у тебя в почте письмо от какой-то Алины, она пишет, что у неё тест ДНК на 99,98%?
Я налила воды из чайника. Выпила стакан. Потом ещё один.
Зашла в папку «Отправленные». Поискала по имени.
И нашла.
Мама переписывалась с этой Алиной с февраля. Девять писем. Алина писала длинно, мама — коротко, по три-четыре строчки. «Алина, я не могу сейчас». «Алина, дайте мне время». «Алина, я понимаю Ваше положение, но мне нужно подумать». Последний мамин ответ был от марта. Дальше — четыре письма от Алины без ответа.
Самое первое письмо от Алины было длинное. Она писала, что её мать умерла в прошлом году, перед смертью отдала ей письмо. В этом письме мать признавалась, что Алинин настоящий отец — Игорь Сергеевич, что они познакомились в 1993-м в санатории под Кисловодском, что у них было три недели, и что Игорь не знал про беременность. Мать Алины потом вышла замуж за другого, и Алина выросла с отчимом, считая его отцом.
«Я нашла Вас, потому что в письме был адрес — старый, с Грузинского вала, но по нему я через домовую книгу вышла на Вас. Я не претендую ни на что. У меня вопрос только один — я хочу узнать, какой он был. У меня нет ни одной его фотографии. Мне 32 года, и я не знаю, на кого похожа».
Я закрыла ноутбук.
Посидела минут двадцать просто так, глядя на полку с подшивками «Роман-газеты» за восьмидесятые годы.
Потом всё-таки позвонила маме.
— Мам, от Раисы ничего нет.
— Точно? Посмотри в спаме.
— Посмотрела. Нет.
Пауза. Я слышала, как у неё на кухне капает кран — он у неё капает с зимы, и я всё обещаю Диму прислать починить.
— Нин… а кроме Раисы там что-то было?
Я не сразу ответила.
— Было одно письмо. От Алины.
В трубке стало тихо.
— Ты прочитала?
— Да.
Снова тишина. Долгая. Я уже думала, что связь оборвалась.
— Приезжай вечером, — сказала мама. — После работы. Я Кириллу пирожки пеку, как раз заберёшь.
— Мам.
— Вечером, Нин. Не сейчас.
Положила трубку.
Я не помню, как доработала смену. Помню, что выдала кому-то «Унесённых ветром», два тома, и записала не на ту фамилию — пришлось переписывать формуляр. Помню, что Светка спросила, не заболела ли я, и я сказала, что голова. Она дала мне цитрамон, я выпила, но головы у меня и не было — было что-то другое, в груди, под ключицей.
В метро я ехала и думала про папу.
Папа в 1993-м ездил один в санаторий — это правда. Я даже помню, как мама собирала ему сумку, как клала туда полотенце и зубную щётку в синем футляре. Мне было одиннадцать. Он уехал на двадцать один день, мама была недовольна, что одна, а я была рада — мы с ней ходили в кино и ели мороженое в будни, чего при папе не делали.
Он привёз мне оттуда деревянную шкатулку с выжженным узором. Она у меня до сих пор стоит, в ней лежат старые ключи и пуговицы.
Три недели в санатории. Тридцать два года назад. Женщина, имени которой я никогда не узнаю.
И девочка, которой сейчас тридцать два, которая хочет знать, на кого она похожа.
Я приехала к маме в восьмом часу. Она открыла дверь в фартуке, от неё пахло тестом и подсолнечным маслом. На столе стояла тарелка с пирожками, накрытая полотенцем.
— Садись. Чаю налью.
Я села. Она налила. Поставила передо мной чашку, сахарницу, ложку. Села напротив.
— Я давно знала, — сказала она. — Не с весны. Раньше.
Я молчала.
— Папа мне сам рассказал. В 2008-м, кажется. Или в девятом. Сказал, что в санатории у него было — он не знал, как назвать. Не роман. Не загул. Просто три недели. Что женщина потом ему написала один раз, через год, что у неё родился ребёнок, и она не уверена, чей. И что больше она не напишет. Он не знал, что с этим делать. Промолчал. А мне сказал — после того, как пришла какая-то открытка на его имя, без обратного адреса, и он испугался, что я вскрою.
— Почему ты мне не сказала?
— А что бы я тебе сказала, Нин? Что у твоего папы где-то ребёнок, может быть? Тебе двадцать шесть лет тогда было. Ты только-только Диму встретила. Я думала — папа сам разберётся. Или само рассосётся. Оно и рассосалось. До февраля.
Она помешала чай ложкой, хотя сахар не клала.
— А когда Алина написала первый раз, я растерялась. Я ей сначала написала, что это ошибка, что Игорь не мог. А она тест прислала. По папиным вещам — она через знакомых узнала, что я храню его расчёску и зубную щётку. Я отдала. Через подругу, которая в Москве была проездом. Я думала — пусть проверит и успокоится, что не он. А оказалось — он.
— И ты молчала с марта.
— Я не знала, как тебе сказать. Кириллу тринадцать, Соне десять. У тебя своя жизнь. Я думала — вот разберусь сама, отвечу ей, встречусь один раз, посмотрю на неё, и всё. Тебе можно потом, или вообще не говорить. А она пишет и пишет. И четырнадцатого июня приедет.
Я смотрела на неё и не знала, что чувствую.
Не злость. Не обиду. Что-то такое, чему я не знаю названия.
— Мам, а ты на папу не злишься?
Она пожала плечами.
— Злилась. Лет пять, наверное. Внутри, не показывая. А потом он умер, и злиться стало не на кого. Сейчас уже нет. Сейчас только Алину жалко. Девочке тридцать два, у неё мать умерла, отчим, видно, тоже не родной по-настоящему был. И вот она пишет чужой бабке в Москву, чтобы узнать, какой был папа, которого она в глаза не видела.
— Мне с ней встретиться?
Мама посмотрела на меня внимательно.
— Это ты сама решай. Я тебе ничего советовать не буду. Если хочешь — встречайся. Не хочешь — я одна с ней увижусь, как собиралась.
Я допила чай. Холодный уже был.
— Я подумаю.
— Думай. До четырнадцатого ещё три недели.
Она встала, завернула пирожки в пакет, положила сверху ещё один — отдельно, тёплый. «Этот по дороге съешь».
Я ехала домой и думала — а ведь у меня есть сестра. Полусестра. Алина, 1994 года. Где-то живёт, ходит на работу, может быть, у неё свои дети. Может, она на папу похожа. Может, у неё его привычка щуриться, когда смеётся.
Я не знаю, встречусь ли. Может, встречусь один раз. Может, не смогу.
Но я знаю одно — мама правильно сделала, что попросила меня прочитать почту. Она могла бы стереть письмо. Могла бы соврать, что от Раисы ничего нет, она сама проверила. Она вместо этого дала мне пароль и сказала — посмотри.
Это был её способ сказать мне про Алину. Без слов. Потому что словами она бы не смогла.
Дома Дима спросил, чего я такая. Я сказала — устала, на работе тяжёлый день. Он не стал допытываться, налил мне чай, поставил тарелку с пирожками. Один взял себе, надкусил.
— С капустой?
— С капустой.
— Вкусные. Передай маме спасибо.
Я кивнула.
Передам. Не за пирожки.
Если у вас в семье были такие истории — когда правда всплывает через двадцать лет после того, как стало уже не у кого спросить — расскажите в комментариях. Мне сейчас важно знать, что я не одна с этим.