Всё началось в тишине залов краеведческого музея. Я, тридцатидвухлетний инженер-технолог с хроническим скепсисом, тащился за экскурсоводом, разглядывая истлевшие сабли и чучело лося с отсутствующим глазом. Спасал только кондиционер.
— Обратите внимание на прялку конца XIX века, — щебетала девушка в очках.
— Обратите внимание, что у лося нет глаза, — буркнул я себе под нос.
Справа раздался сдержанный смешок. Рядом стояла женщина в сером льняном платье, с острым подбородком и взглядом, который мог заморозить чай. Она не улыбнулась, а скорее хмыкнула, как будто я был предсказуем и неоригинален.
— Животное, кстати, пострадало от браконьеров, — тихо сказала она. — Не смешно.
Это было наше первое впечатление: она сочла меня циником, а я её — занудой. Мы разошлись в разные стороны экспозиции.
Через три дня, получая пропуск на проходной завода «Красный Гигант», я увидел её. Та же строгая прическа, тот же взгляд исподлобья. Она оказалась начальницей ОТК — отдела технического контроля. Моя личная фея бюрократии. Каждое утро мы сталкивались в лифте и упорно смотрели в разные углы. Она придиралась к моим чертежам, я находил ошибки в её отчётах. В общем, классика.
Кульминацией взаимной антипатии стал корпоратив в честь Дня металлурга. Арендованный лофт, дешёвые шашлыки, караоке. Она встала к микрофону и затянула «Ах, какая женщина» — настолько пафосно, что у меня заныл зуб. Я в ответ рассказал анекдот про контролёров, и он долетел до её ушей, перевранный втрое. Она плеснула в меня соком. Я сделал вид, что не заметил.
Мы разъехались по домам, ненавидя друг друга ещё сильнее.
А потом случилась трагическая случайность.
Через две недели, в пятницу, пошёл дождь. Я возвращался с обеда, перебегал дорогу там, где не положено. «Газель» с мясом вылетела на жёлтый. Удар пришёлся в бок. Я очнулся уже в реанимации: три сломанных ребра, разрыв селезёнки, и мир плыл морфием. Когда меня перевели в общую палату, я лежал к стене и мечтал умереть от тоски, а не от травм.
На третьи сутки дверь открылась, и санитары вкатили койку. Соседкой оказалась она.
У неё был перелом ноги и сотрясение мозга. На той же «Газели» она ехала на заднем сиденье, когда водитель не справился с управлением. Пять человек в больнице, двое — с нашего завода. Она лежала бледная, без макияжа, с дрожащими губами. И впервые не смотрела сквозь меня.
— Воды, — прошептала она.
Я, превозмогая боль в рёбрах, потянулся к тумбочке. Налил. Подал. Наши пальцы встретились на стакане. Она посмотрела на меня не как на врага, а как на человека, которому так же больно и одиноко в четырёх стенах.
— Тот анекдот про контролёра, — сказала она тихо. — Я тогда дурацкий подарок для тебя купила. Но не решилась отдать.
— Какой подарок?
— Прялку. Игрушечную. Как в музее.
Мы молчали. За окном выла сирена скорой. И вдруг стало абсолютно всё равно, кто кому наступил на ногу на корпоративе и кто первый начал.
Я посмотрел на её разбитую ногу и сказал:
— У лося действительно не было глаза. Но ты была права: смешного тут мало.
Она улыбнулась в первый раз. И я понял, что пропал окончательно.
Иногда нужно разбиться в лепёшку, чтобы, наконец, разглядеть человека. Буквально.