Автор статьи: Владимир Устинов
Некоторые мысли по части некоторых аспектов гениальной повести Виктора Петровича, а также несколько отвлечённых соображений
Итак, во-первых: почему «Царь-рыба»? В смысле – почему книга так называется? Казалось бы, ответ очевиден: удачное, звучное и символичное, название одного из рассказов (мне почему-то хочется называть их новеллами), входящих в цикл, вправе осенить его целиком. Наподобие «Тёмных аллей» Бунина или, скажем, «Малахитовой шкатулки» Бажова (оп! Не случайно ведь я его вспомнил?) Но не всё так просто. В названии, как мне лично кажется, зашиты три смысла.
Смысл первый – до царя далеко, до Бога высоко; живём в лесу, молимся колесу. Сам Астафьев пару раз цитирует последнюю поговорку. Исключительно локальное, очень сильно замкнутое само на себя, общество героев книги изолировано от больших городов, от благ цивилизации, от социальных институтов. Ему чужды как глубокая религиозность, так и почтение к официальной власти. Представители последней, конечно, здесь появляются, но действуют буквально на свой страх и риск, не чувствуя над собой всесильной эгиды государства; руководствуясь своими представлениями о чести и справедливости. Как, впрочем, и их противники.
Смысл второй – на «Анисее» вся власть принадлежит природе. Почти все герои книги так или иначе связаны с добычей живого золота: пушнины, птицы, а более всего – рыбы. Честные ли они промысловики, или местные (а хуже того – наезжие) браконьеры, мазаны все одним миром: их благополучие, и порой даже жизнь сама, зависят от охотницкого или рыбацкого фарта, а также от сбытовой базы. А також: от миграции лемминга, от инвазии иноземной флоры, от далёких ударных строек, от случайных встреч в тайге нехоженой. От царёвой-рыбьей милости.
Смысл третий – буквальный. Конечно, рассказы Астафьева не сказы Бажова. Нет здесь ни волшебств всяких, ни подземных (или подводных) чертогов изукрашенных. Но синтетический, псевдофольклорный, образ зооморфного верховного хтонического чудища присутствует. Не прекрасная и грозная царевна-ящерка, но огромный, заброневший и холодный осётр, повелитель всея Енисея и прилегающей тайги. Связан он всею своей древнею силою с мощью сибирской природы. Но, увы, не всесилен, как и она сама. Человек, для которого не существует слов «нельзя» и «невозможно», всё-таки вступает в битву с природой. А волею случая – и с Царь-рыбой. Не как Иаков с Богом, конечно; но, пожалуй, как Одиссей с Протеем, сыном самого Посейдона. Спойлер: противники выжили. Хоть и чудом.
Итак, добро пожаловать в суровую, во многом жутковатую, но безусловно прекрасную сказочную реальность, описанную самим Виктором Петровичем, который знал её не понаслышке.
Структура повести
Она непроста и нелинейна; включает несколько независимых, на первый взгляд, самоценных новелл, пересекающихся исключительно по воле автора. Что-то есть в ней общее с некогда культовой киношкой «Палп фикшын»: где-то будущее опережает прошлое, где-то они идут параллельно; одни герои одноразовы, другие встречаются многократно. Сквозных персонажей, можно сказать, не существует – разве что лирический: собственно сам Астафьев. Да и он присутствует не везде, тактично исчезая в ситуациях, где третий (ну или четвёртый, или просто чужак) – лишние. Когда же автор считает нужным проявиться, то не надевает личин: – это собственно он, уже известный писатель, приехавший повидать родные места, да себя показать землякам. Во всей красе – и с фронтовыми наградами, да и с внешними изъянами; иногда как объект подтрунивания, но и сам за словом в карман не лезущий:
— Е-ка-лэ-мэ-нэ! Это скоко продуктов ты, пана, изводис?! Вот дак пузо! Тихий узас! <...>
— А ты, сельдюк узкопятый, жрешь вино и не закусываешь, вот и приросло у тебя брюхо к спине!
Познакомьтесь, кстати: «сельдюк» – это Аким, тоже почти сквозной персонаж, возникающий во многих новеллах, а в некоторых даже как главный герой. Мы его встречаем как молодого простоватого парня, но уже опытного охотника-промысловика. А сильно потом вдруг попадаем в страну детства Акима – дикого пацанёнка из глухой приенисейской деревушки. Не всегда, однако, так просто читателю понять, в какой точке времени и пространства он находится. Приходится ориентироваться на контекст «большого мира», да на еле уловимую событийную связь между новеллами. Иногда, впрочем, сюжетные линии пересекаются явно, в одно время и в одной локации:
«В поселке Чуш в тот вечер вообще было неспокойно — плач, визг, бегал с ружьем по улицам Командор, отыскивая погубителя дочери; на другом конце селения крушил домашний скарб Грохотало, на Енисее тонули какие-то байдарочники. Кого вязать? Кого спасать?
Скоро, однако, повязали обоих громил. Практика у чушанцев вязать очень большая — здесь от веку кто-нибудь кого-нибудь гоняет, палит из ружья, рубит, колет, а вот байдарочники вроде бы перетонули, до них руки не дошли, да и чего их сюда несло? Плавали бы где в другом месте, на малых реках».
Вот только не надо думать, что аборигены бессердечны. Просто царство царь-рыбье диктует свои законы и свою мораль. Исходя из них, жестоковыйный «сельдюк» плюнет на драгоценное время, на упущенную выгоду, и даже на немалый себе убыток – если придётся спасать заведомо беззащитного от неминуемой смерти. Вряд ли он знает слово «карма». Он даже с родным-то лексиконом на Вы...
— А я еще вот че, мужики, спросить хочу: ланиты — это титьки, што ль?
— Шшоки, дура! («Дура» – тоже мужик, прим.ред.)
...но ведом ею, кармою, а также вполне осмысленно следует её закону. Она цементирует разбросанное по временам и локациям повествование, и являет себя в самых неожиданных, но логически оправданных ситуациях. Хотя нет, всё-таки нет никакой кармы. Есть Бог...
— Господь — он русский, а у тебя мать долганка!
— Пох один, сыносек, сказывали зэнсыны, — смиренно ответствовала мать, опустив страданием испеченные глаза...
...и есть выстраданная опытом поколений этика жизни народа в условиях, которые большинству из нас показались бы экстремальными. Как бы не впасть в спойлерение! Давайте рассмотрим повесть с другого ракурса.
Жанровое разнообразие
Это я шучу, конечно. Реализм он есть реализм, помноженный на матёрое почвенничество, – и особо не приветствует он проявлений каких-либо романтических жанров. Однако в царстве Царь-рыбы возможно всё. Возможно, в этом (в частности, конечно) уникальность произведения. Вот порою кажется, что берёт автор некую уже классическую завязку, эдакий саженец растиражированного, как в литературе, так и в кино, сюжета. Но сОдит его не в положенную комфортную жанровую теплицу, а на голую, бедную перегноем, продрогшую за долгую зиму, продуваемую всеми ветрами почвушку крутого енисейского берега. Что-то оно здесь вырастет?
А вот Вестерн, например. Вполне ожидаемый, кстати. Его элементы усматриваются то тут, то там. И «У золотой карги» – самая что ни на есть манифестная форма. С погоней и стрельбой. Только вместо бескрайних прерий – бескрайняя коварная река, вместо лихих «ковбойцев» (дет.) – не менее лихие браконьерцы; вместо шерифов – рыбнадзор; вместо мустангов-иноходцев – «дюральки» с «вихрями», да и двустволка заменит классический смит-вессон. Вот только в развязке приключения неожиданый грубый таёжный реализм, как кувалдой, рушит разбойничью романтику, заставляя задуматься если не героев, то читателя – а зачем оно всё это надо – риск, адреналин, вырванная из зубов судьбы удача, шальные заработки? Всё это тлен. А Царь-рыба многолика, бездушна и гораздо сильнее тебя. Но! – ведь жизнь скучна, когда боренья нет.
Однако есть на Енисее место и Идиллии. Почти каждому, хотя бы раз в жизни, приходило в голову – бросить этот злой и суетный мир, да удалиться в какую-нибудь Аркадию. На лоне природы пасти кротких овечек; на досуге петь-плясать, заниматься рукоделием; ночами смотреть на звёзды, питаться дарами природы да в меру побухивать; любиться с пастушками (ударение – по предпочтениям), не заботясь о нуждах подрастающего поколения – мать-природа позаботится. Хорошо! Почти как в новелле «Уха на Боганиде». Пусть вместо сочных пажитей – холодная река, вместо овечек – стерлядки да налимы; пусть скудные комариные лета идут вперемежку с долгими и лютыми, цингозными и грязными (на внутреннем контуре), слепящими и сугробными (на внешнем) зимами; да от лица матери-природы действует всё та же неумолимая Царь-рыба – но всё равно ведь хорошо? Да. Если не знать, что любая идиллия требует жертв. И что она конечна. И что никто не прочтёт вашего «Et in Arcadia ego».
А вот кому ни разу (пусть хоть по юности) не хотелось бы вдруг очутиться на необитаемом острове в компании прекрасной дикарки (мужикам)? Ну или мускулистого Тарзана (дамам-с)? История случайной дикой любви – чтоб было, что вспомнить на свалке. Пожалуйста: «Сон о белых горах». Название – ну просто пальчики оближешь. И по сути. А вместо острова – затерянное в тайге охотничье зимовье; а вместо пиратского галеона – нерегулярный вертолёт. Вместо любви... нет, сами оценивайте. Парочка та ещё подобралась: диковатый неуклюжий Аким (уже упомянут) да умирающая студентка из Москвы. Таёжная зимняя жесть, борьба с антисанитарией и голодом, судорожное цепляние за жизнь... Спойлер: все выжили (Розка тоже). И – открытый финал с призрачной, автором даже из вежливости не обозначенной, но – читателем втайне лелеемой надеждой на хэппи-энд. «А вдруг?» Отличная (на мой профанский взгляд) есть экранизация 1979 года, – «Таёжная повесть» с Михаилом Кононовым (который «Большая перемена»), Светланой Смехновой (не помню такой) и Евгением Киндиновым (неприятного ретроспективного чувака играет, на момент начала рассказа уже мёртвого – Царь-рыба его покарала).
Художественные особенности
Сразу бросается в глаза обилие диалектизмов. Нет, даже не в прямой речи персонажей, которая часто являет особую музыку сибирских говоров – «Мало имя меня, дак ишшо и пальня сплатируют!» (если кто сразу не расшифровал – в контексте книги всё понятно, Лично я, правда, не сразу понял, кто такие «харюзы»), – а даже и в авторской. Но нет здесь ничего похожего на стиль «Стального вымени», который славно высмеял Ильф Петров, со инда взопревшими озимыми. Странные слова не засоряют повествования, мало того – они даже не призваны «создать колорит», а удивительно гармоничны и спокойно усваиваются организмом. Порой они повторяются, чтобы обвыкся читатель в их среде, открывая новые нюансы.
«Залегла зима по Пясине, по Дудыпте, по всему Таймыру, сровняла снегом впадины речек с берегами, ухни — напурхаешься, пока вылезешь».
Или же:
«Собаки хватили в кусты, сбивая с них мокро, лая вперебой, сонная сова зашаталась на талине, запурхалась, но отлететь далеко не смогла, плюхнулась за речкой в мох».
Чем нелюбы лично мне ан масс современные авторы, так это пространностью и сугубостью метафор. Это выразительное средство хорошего вкуса умерло в начале прошлого века. После соболевских шедевров «Трудолюбиво сколоченный топором каламбур» или «Хильда была... очень сосредоточенна и серьезна, /как собачка, которая целится писать в скрипку, фр./» * редко какое сложносочинённое сравнение не вызывает у вашего покорного зевоту... Астафьев же в своих живописаниях замечательно лапидарен. Помню, в раннем детстве, впервые на море, под Алуштой, зачарованно смотрел на крикливых чаек. Мама же наблюдательная, как на равного себе на меня глядя, почти дословно процитировала:
«У этой пташки не зазеваешься, она настороже днем и ночью и век голодная, нутро у нее, как решето, — всякий корм насквозь просеивается без задержки. Только вот влетела белым метлячком живая мулявка в визгливое горло и сей же миг выпала из-под хвоста известковой кляксой».
Я так почти дословно же и запомнил с тех пор (выше приведён точный авторский вариант). Ведь вкусно же! Не с кулинарной, конечно, а чисто с литературной. А ведь Астафьев и в кулинарное умеет. Давно я заметил: талантливый писатель всегда опишет застолье так, что у читателя слюнки потекут. Тут и «няня» гоголевская, и булгаковская «мгновенная штучка», и много чего ещё чего. Но это всё от кузин, понимаешь, а вот чтоб брутально и нажористо – тут особый кайф.
«Очень это важный период — заправка ухи: обваренную максу (налимью печень, прим.ред.) вынимали черпаком, кидали в котелок и перетирали вместе с луком. Желтую, парящую жижицу затем вытряхивали обратно в котел, и дивно сдобренная, без того валящая с ног сытным ароматом уха обмирала в котле, словно тронувшееся сдобное тесто, готовое в любой миг полезть через край от силы, его распирающей, и полной вызрелости».
Кстати, любители кулинарии найдут в повести и разоблачение некоторых расхожих заблуждений о «правильной ухе», включая «необходимые» уголь и водку.
Непростые простые
Суждение о душевных качествах подданных Царь-рыбы можно было бы начать с той же боганидской ухи. В таёжной Аркадии...
«..даже самые лютые, озлобленные... мужики проникались благодушием, милостивым настроением, возвышающим их в собственных глазах. Конечно, артельщики маскировались и грубоватой шуткой, и незлобивым ворчанием, но ребятишки — зверята чуткие, их не обманешь, они понимали, что все это просто так, для куражу, что дяденьками овладело сердечное высветление...»
Мрака же на сердцах у дяденек достаточно накопилось за годы суровой жизни. Единственный, кто вроде как незапятнан душевной чернотой – всё тот же Аким-простота. Эдакий сибирский Алёша Карамазов, с поправкой на советскость да диковатость. А вот, например, Игнатьич – семьянин, умён, умел, рассудителен да справедлив. Не боязлив: и буйного «Чеченца» укоротит, и забулдыгу-браконьера презрительно попрекнёт неряшеством. Но всю жизнь, оказывается, носит в себе тяжесть греха нераскаянного. Пытался каятся, просить прощения, но -
«...Пусть вас Бог простит, Зиновий Игнатьевич, а у меня на это сил нету, силы мои в соленый порошок смололись, со слезьми высочились. — Глаха помолчала, налаживая дыхание, устанавливая голос, и стиснутым горлом завершила разговор: — Во мне не только что душа, во мне и кости навроде как пусты».
И Бог простит Игнатьича, даст ему освобождение. Но не просто так, не задёшево, а через неумелую, отчаянную молитву в смертельном испытании – и посредством всё той же могучей и холодной Царь-рыбы.
Женщины в «Царь-рыбе» играют важную роль. Но их мало, и большинство их, чисто по-патриархальному, на задворках повествования. Большинство же персонажей – мужики. Дядьки не изнеженные цивилизацией, а как один тёртые, суровые. На скаку медведя-людоеда остановят, а потом съедят. Но при этом каждый глубоко, по-шекспировски трагичен и несчастлив, по большому счёту.
И Дамка, хам и охальник, по своей дурости опасный, кажется, тип, влачащий на деле жалкое существование деревенского шута. И Киряга-деревяга, инвалид Войны и «большой начальник», пропивший в нищете последнюю свою боевую медаль. И рыбак Грохотало – действительный злодей (по юности и слабоволию), отмотавший срок в Сибири, да здесь же и оставшийся. Нет ему пути в родное село – боится мести выживших подельников за сотрудничество со следствием. Заперся в себе Грохотало, отупел эмоционально, окабанел да окуркулился. Но нет-нет да прорвётся душевный нарыв, – то во взрывной, социально опасной форме, то в тоскливой хмельной песне – «маты, маты, жде свого солдата...», да и пожалеет читатель потерянного во селенной рыбака.
Ой, как хочется меломану отдельную главку посвятить музыкальным мотивам, вплетённым в текстовую ткань! Тут и «Степью, степью», и «Мы поедем, мы помчимся», и Боб Дилан, и Битлы, Глюк и Григ с Калинниковым... Нет, не стоит акынствовать да графоманить свыше меры. Ведь ещё про Герцева пару слов сказать надо бы.
Геолог-одиночка Герцев, на самом деле, единственный, кто знает Глюка и Грига. Но не любит он их. Он вообще никого не любит и не уважает, да и к житейским радостям почти равнодушен. Мизантроп, эгоист и циник. Однако в нём достойны уважения презрение к опасности, физическая закалка да многогранное мастерство. Только вот и Царь-рыбу он не уважает. А она такого не прощает.
Ложка дёгтя
Большинство героев Астафьева имеют реальных прототипов. Можно сказать, люди и приключения писаны с натуры. Писатель и учёный Михаил Тарковский (племянник небезызвестного режиссера) вспоминал, как подвыпивший начальник таёжной метеостанции мечтал – «снять бы нам фильм по "Царь-Рыбе" и как сыграл бы он тогда в этом фильме Акимку. "Ведь Акимка ― это я!" ― почти выкрикнул Валерка, и в глазах его блеснули слёзы…» **
Многие узнавали себя в героях новелл, кто-то немного и бухтел недовольно. Но общую обиду вызвали жуткие описания ловли осетра на самоловы. Я сам в юности, помню, и ужасался и недоумевал – что же это за варварство! Из пойманных зверским способом рыб живыми в руки ловца попадают меньше трети, а то и считанные проценты. Остальные – на выброс. Употреблять их в пищу смертельно опасно, какая-то там хрень заводится. Меж тем опустившаяся алкашня и прочие речные мародёры собирают брошенную снулятину и продают пассажирам проплывающих пароходиков. Следуя логике, среди них должен мор начинаться. Да и те, кто купил живую рыбу, рискуют – ведь если она уснёт, то та же «хрень» разве в них не заведётся? Тут не Рыбнадзор, тут КГБ должно работать, а статьи рыбакам должны шиться уже не браконьерские, а расстрельные.
В общем, «герои» Астафьева утверждали, что автор сильно сгущает краски. Зачем? Да понятно: чтобы показать браконьерство Злом, а не робингудством (богата Царь-рыба, пусть делится!), а заодно и любителей осетринки настращать – не берите рыбу тёмного происхождения, не рискуйте жизнью и здоровьем, не поддерживайте варваров рублём!
Созвучные мысли, кстати, возникли по второму (или третьему?) прочтению романа «Прокляты и убиты». Зачем читателю выдаётся концентрированная компиляция (это слово считаю критично важным) чернухи, в том числе малореалистичной? Только лишь чтоб читатель-гуманитарий благодарил за «жестокую правду войны» (уж он-то с ней знаком)? Что двигало Астафьевым?
1. Разработка авторского стиля? Движение по накатанной, проверенной колее, вроде того. Знаете, как многие исполнители тяжелого рока, израсходовав музыкальные идеи на первых альбомах, начинают шлифовать технику и ужесточать свой «жёсткий саунд».
2. Популярный в «перестройку» лозунг «пили бы сейчас баварское»? О талантливом австрийском акварелисте и толковых мыслях «его борьбы» поздний Астафьев вполне высказывался (на ютюбе есть беседа В.П. с земляком, Георгием Жжёновым, где тема поднимается).
3. Убеждение, что человек смрад еси и кал еси? Да, что-то есть в авторе аввакумовское, и не зря же он без осуждения особого часто староверов поминает. Только во времена Царь-рыбы злые коммунисты не позволяли развивать тему, а уж потом-то автор «оторвался»...
4. Без затей, конъюнктурные соображения? Типа «такое сейчас легко продать»; а может и некий покупатель-на-корню уже аванс уплатил... Версия отвергается с негодованием? Ну, знаете ли, «жестокая правда рынка» – она такая. Знаком с созвучными кейсами.
5. Старческая ментальная деформация? Ну, примерно как у Толстого?
Нет мне ответа (с).
Нет мне ответа.
P.S.
Не хочется в негативно-критической тональности завершать текст. Подчеркну: Виктор Петрович (в отличие, например, от облигатного сапрофита Салтыкова-Щедрина) – действительно, один из любимейших моих писателей; фигура, считаю, по ряду параметров сопоставимая с Львом Николаевичем. Когда ваш покорный последний раз был в Красноярске, то не счёл за чрезмерный труд положить специально купленные гвоздички к его памятнику. Ведь глыбина же!
* Л.С. Соболев, «Капитальный ремонт»
** М.А. Тарковский, «Встречи с Астафьевым»
Спасибо Владимиру за ожидаемо критичный и глубокий взгляд на повесть Астафьева. Думаю, что многие, как всегда, поспорят с автором статьи. Но лично мне взгляд Владимира всегда интересен.
Напоминаю! До 31 мая у нас идёт двойной марафон чтения, и если вы хотите принять участие, то ещё успеете написать свой отзыв, если что-то уже прочитали у Астафьева или Паустовского:
Читали "Царь-рыбу"?