Дина собирала осколки фарфоровой сахарницы, слушая, как в спальне Виталик сдирает с петель дверцу шкафа. Она вспоминал, как в прошлом году, когда он тащил этот шкаф на четвертый этаж, он остановился на площадке третьего, обмахиваясь кепкой, и крикнул ей, что если она сейчас же не поцелует его, он бросит эту бандуру.
Тогда она выбежала босиком на лестничную клетку и поцеловала его в соленую от пота щеку. А соседка, проходя мимо с мусорным ведром, ворчала, что неправильно она живут, без свадьбы. И когда дети пойдут, совсем нехорошо будет.
Дина тогда рассмеялась, потому что до детей было далеко, а любовь казалась вечной.
Теперь Виталик стоял посреди спальни в одних трениках и белой майке, которая подчеркивала его мощные плечи, и деловито, с хозяйским рыком, пытался снять дверцу с навесов, пока Толик, его друг, который бесил Дину своей манерой чавкать и рассказывать пошлые анекдоты, курил на балконе и давал бестолковые советы, даже не вытащив сигарету изо рта.
— Ты поаккуратнее можешь? Там же паз крестовой отвертки, ты ж его с мясом вырвешь.
— Толян, не нуди под руку, а? — Виталик даже не обернулся, а только сильнее дернул дверцу, отчего с верхнего косяка посыпалась мелкая древесная труха, смешанная с пылью. — Шкаф мой, что хочу с ним, то и делаю.
— А сахарница была моя, и ей сто лет было. От бабки еще осталась. Но ты, конечно, ее даже не заметил, когда своей ножищей ее смахнул, — зашла в комнату Дина.
— Да подавись ты своей сахарницей! — он наконец повернулся, с перекошенным от натуги лицом, и швырнул массивную дверцу на их некогда общую кровать, смяв и без того сбитое постельное белье, пахнущее уже не ее духами, а больницей и его перегаром, который он перестал маскировать мятной жвачкой примерно тогда же, когда перестал спрашивать, приняла ли она таблетки.
Дина ушла в ванную, включила воду и заперлась. Она смотрела на себя в зеркало и видела бледное, осунувшееся лицо женщины, которая за последний год пережила две полостные операции и один разговор, расколовший ее жизнь на до и после.
Ей было тридцать два, но под глазами залегли такие круги, словно она разменяла пятый десяток. Виталик появился в ее жизни три с половиной года назад, когда она, преподаватель кафедры графического дизайна в строительном колледже, подрабатывала в частной архитектурной мастерской, где он числился ведущим проектировщиком.
Он был старше на пять лет, шумный, самоуверенный. Он мог так складывать слова, что любая самая бредовая идея начинала казаться гениальным бизнес-планом. Его доход действительно был в разы больше ее скромной преподавательской зарплаты с копеечными репетиторскими приработками. Он работал на себя, брал подряды на дизайн-проекты больших коттеджей, водил холеный внедорожник и носил часы, которые Дина поначалу приняла за дешевую реплику, а потом оказалось, что настоящие, швейцарские, просто не новые.
Она жила в двушке, доставшейся от родителей, переехавших за город строить дачу, — старый, но крепкий сталинский дом с высоченными потолками и облупившейся лепниной, которую Виталик, когда только переехал к ней со своими двумя чемоданами и системным блоком, пообещал отреставрировать собственноручно.
Он вообще много чего обещал, и поначалу все делал. Сам выдрал старый пол в коридоре и выложил его плиткой с подогревом, потому что Дина ходила босиком. Сам спроектировал и заказал в столярке огромный угловой шкаф, тот самый, который теперь разбирал на части. Сам ездил в соседний город за каким-то особенным обеденным столом, который стоил как ее месячная зарплата. А когда она пыталась возражать, он затыкал ей рот поцелуем и говорил, что его женщина должна есть за красивым столом, а не за раскладушкой. Мебель, техника, какая-то дизайнерская хрень вроде торшера с абажуром из конского волоса, тяжелые шторы блэкаут, которые он заказал, потому что любил спать в полной темноте, — все это ввозилось в ее квартиру с шутками, смехом и его коронным: "Я в дом, я все в дом, я ж мужик".
Болезнь подкралась неожиданно. Сначала были просто ноющие боли, которые Дина списывала на сидячую работу и простуду, потом кровотечение, прямо во время лекции в колледже, когда она чертила на доске схему распределения света, и мел выпал из ее пальцев, оставляя на матовой зелени доски длинную белую царапину.
Скорая, больница, анализы. Первая операция была экстренной, грубой, лапаротомия, после которой она выла по ночам, глядя на уродливый багровый шрам, перечеркнувший низ живота.
Виталик тогда был идеальным. Он ночевал в машине под окнами больницы, потому что в реанимацию не пускали, он приносил передачки с бульонами в термосе. Он ругался с врачами матом, требуя лучшего хирурга, держал ее за руку, когда ее впервые подняли на ноги, и она, скрюченная, шаркала по коридору. Он тогда сказал: "Дина, мы выберемся. Ты главное не раскисай. Плевать на шрамы, я тебя за них еще сильнее люблю".
Потом была вторая операция, плановая, но с осложнениями. И вот тогда прозвучал приговор — в ходе резекции удалили почти все. Шанс родить оставался, но мизерный, требовавший гормональной терапии, суррогатных схем и таких денег, что легче было купить квартиру в центре.
Когда лечащий врач, сухонькая дама с прокуренным голосом, вызвала Виталика в ординаторскую и сухо, по-медицински, обрисовала ситуацию, добавив, что половая жизнь у его жены отныне будет сопряжена с рядом ограничений и дискомфортом, он вышел в коридор абсолютно спокойным. Дина, полусогнутая, сидела на кушетке у окна и видела через щель в двери, как он выслушал врача, кивая, словно на совещании по проекту, уточнил что-то про эндометриоз, а потом пошел к лестнице и пнул мусорное ведро.
Она не подала виду, что видела это. Вечером, дома, когда он варил ей клюквенный кисель, она пересказала все, что сказал врач, своими словами, стараясь быть мужественной. Она говорила, что, возможно, у них никогда не будет детей, что ей теперь нужно будет пить таблетки и вставлять свечи, и что интим тоже под вопросом, потому что любое проникновение вызывает у нее теперь паническую атаку и физическую боль.
Виталик слушал, помешивая кисель в кастрюльке длинной ложкой, и в такт ее словам кивал, а потом поставил кастрюльку на подставку, подошел, обнял ее и сказал, что они все переживут. Что медицина сейчас творит чудеса, а если что, то они возьмут ребенка из детдома и воспитают как своего, потому что главное — это они друг у друга есть. В тот вечер она поверила ему так же безоговорочно, как верила в то, что старый паркет скрипит уютно, а не противно.
Перемена началась не сразу, а как-то исподволь, словно кто-то подкрутил в нем невидимый реостат, убавляя теплоту и прибавляя резкости. Сначала он задержался на работе на два часа, не предупредив, и когда она набрала его, трубку взял Толик, и веселым голосом сообщил, что "шеф занят, у нас тут тендер, все потом". Потом он перестал задавать вопросы про ее самочувствие, а на ее жалобы на боль просто советовал выпить обезбол и не придумывать. Потом начались подколки, сначала мелкие, вроде "а чего это у нас ужин сегодня из трех блюд, ты же без работы?", а потом все более хамские.
Апогеем стал вечер пятницы, когда он пришел с Толиком, они нажрались коньяка на кухне, и Толя, этот сальный тип с золотой цепью на волосатой груди, начал при ней рассуждать о том, как важно мужику иметь здоровую бабу, чтобы рожала, и что "пустоцвет к вырождению рода". А Виталик не только не прервал его, а еще и поддакнул, сказав: "Ну, не всем везет, Толик, ты ж знаешь. Я всегда хотел сына, да, видно, не судьба". Дина тогда стояла, держа в руках тарелку с нарезанным лимоном, и смотрела на двух мужиков, обсуждающих ее, как бракованную племенную кобылу.
— Виталик, можно тебя на минуту? — спросила она.
— Ну чего тебе? — он даже не поднялся, только развернулся на табурете.
— Я хочу, чтобы твой друг немедленно ушел из моего дома, потому что он хам и свинья. И если ты сейчас не выставишь его, я вызову полицию, — она говорила спокойно, но лимон на тарелке дрожал.
Толик мерзко хохотнул, запрокинув голову, и сказал:
— О, слышь, а характер-то у нее огонь. Я бы на такой сам женился, если б не одно но...
Он не договорил, потому что Виталик медленно встал, взял у Дины тарелку, поставил на стол и, глядя ей прямо в глаза, произнес фразу, подкосившую ее:
— Дин, ты чего разоралась-то? Человек правду сказал, а правда глаза колет. Думаешь, мне легко осознавать, что я живу с женщиной, которая даже родить не сможет? Да и выглядишь ты сейчас.... Ты в зеркало-то давно смотрелась?
Это был первый раз, когда он сказал такое. Она не стала кричать, не стала плакать. Она развернулась, ушла в спальню, оделась и уехала к родителям на дачу, не сказав ни слова. И всю дорогу в электричке смотрела на свое отражение в темном окне и думала, что он прав, она и правда перестала быть нормальной, она превратилась в ходячий справочник медицинских диагнозов. Но это не оправдывало его. Ничто не оправдывало того тона, которым он произнес эти слова.
Вернулась она через два дня, потому что началось сильное кровотечение, и скорая везла ее уже с дачи. И Виталик, встречая ее в приемном покое, выглядел таким раздавленным и виноватым, что она снова простила. Снова поверила его словам, что он "просто сорвался, просто устал, просто Толик этот, идиот, его подзуживает, и он его больше на порог не пустит".
Анатолич, конечно, опять пришел. Он стал бывать у них чаще прежнего, и теперь они закрывались на кухне вдвоем или уединялись в комнате Виталика, которую он оборудовал под свой рабочий кабинет, и оттуда доносился смех, звон рюмок и обрывки фраз вроде "да забей ты, нормальная найдется, двадцатилетняя, еще нарожаешь себе выводок".
Дина все слышала. Она не подслушивала специально, но уши сами вычленяли из шума именно эти слова, и каждое из них было словно укол тонкой иглой — вроде и не больно сначала, а потом распухает и ноет.
Точку поставил вчерашний вечер. Виталик явился домой около одиннадцати, трезвый, что было удивительно, и какой-то подчеркнуто деловой. Дина сидела в зале, поджав ноги, смотрела какой-то глупый сериал про полицейских и вязала шарф. Врач сказал, что мелкая моторика успокаивает. Он сел напротив, на стул, а не рядом на диван, и это уже было сигналом.
— Надо поговорить, — сказал он, и голос у него был не виноватый, а скорее нетерпеливый, как у человека, который долго собирался с духом и наконец созрел. — Дин, я ухожу.
— Я понимаю, — ответила она, откладывая спицы, и шерстяная нить натянулась и лопнула с тихим треском. — К Толику?
— Неважно, к кому, — он отвел взгляд и начал разглядывать свои руки с въевшимся под ногти графитом. — Дело не в Толике. Дело во мне. Я так больше не могу. Мне нужна полноценная семья, я хочу детей, хочу нормальный се.кс. Хочу, чтобы по утрам не пахло больничным антисептиком, а пахло кофе и чем-то сладким. Я не готов быть сиделкой до конца жизни, понимаешь? Ты молодая, ты найдешь себе кого-нибудь... с такими же проблемами, и будете вместе лечиться.
Это было подло, настолько грязно и подло, что Дина сначала не поверила своим ушам. Она смотрела на его шевелящиеся губы, на аккуратную бородку, которую он отрастил месяц назад, и не узнавала человека, с которым прожила бок о бок почти четыре года.
— Ты хоть понимаешь, что ты сейчас сказал? — спросила она, и голос ее был слишком тихим. — Ты назвал меня инвалидом, который тебя в тягость. Ты собираешься уйти сейчас, когда я даже до магазина сама дойти не могу без того, чтобы не присесть передохнуть через каждые двести метров? Ты серьезно?
— А что, мне тебя до пенсии на горбу таскать? — он вдруг взорвался, и маска спокойного дельца слетела, обнажая злую, почти животную гримасу. — Ты пойми, я не железный! Мне тридцать семь лет! У меня пока еще стоит, и я хочу пользоваться этим, пока не поздно, а не сидеть рядом с твоими пилюлями и грелками! Я хочу трах.аться, Дина, ты слышишь, тра-хать-ся, а не играть в сестру милосердия!
— Пошел вон, — произнесла она, и эти два слова дались ей легче, чем она ожидала.
— Ну уж нет, — он встал и начал расхаживать по комнате, заложив руки за спину, как на лекции по эргономике пространства. — Я уйду, не переживай, но перед этим я заберу все, что покупал на свои деньги. Шкаф, плиту, диван, кухонный гарнитур, проектор, посудомоечную машину — все, до последнего шурупа. Чеки у меня сохранились, я мужик хозяйственный. А что, ты думала, я буду спонсировать твою дальнейшую спокойную жизнь? Ты мне кто? Жена? Даже не гражданская, потому что расписываться ты не хотела, помнишь, ты все говорила: "Давай потом, вот ремонт доделаем, вот я защищу диссертацию". Вот и доигралась.
Она не стала спорить. В голове пронеслась дурацкая мысль о том, что она действительно так и не защитила диссертацию, потому что бросила все силы на восстановление, и о том, что чеков у нее нет, а есть только устная договоренность, которая перед лицом мужского эгоизма не стоит и ломаного гроша.
Поэтому сегодня, в субботу, в восемь утра, к их подъезду подъехала "Газель" с грузчиками, и Толик бодро командовал процессом, как заправский прораб. Дине было стыдно не перед родителями, родителям она еще вчера вечером позвонила и сказала все как есть, мать заплакала и начала собираться приехать, а отец долго молчал, а потом сказал: "Радуйся, дочка, что дешево отделалась, эта мразь показала свое нутро, а мог бы всю жизнь из тебя соки пить". Стыдно ей было перед соседями, особенно перед одной, которая вышла на площадку, уперев руки в бока, и громко комментировала вынос мебели. Стыдно было, что сейчас ее квартира, в которую она вложила столько души, превратится в пустую коробку с ободранными стенами.
— Слышь, а холодильник чей? — заглянул в кухню Толик, пока Виталик скручивал ножки у обеденного стола. — Твой вроде?
— Мой, — рявкнула Дина из коридора. — Можешь проверить, там на задней стенке гарантийный талон приклеен, синей изолентой, на мое имя.
— Ладно, не кипятись, больная, — хохотнул Анатолич и пошел на балкон докуривать, оставляя на полу следы грязных ботинок.
— Виталик, — Дина подошла к нему вплотную, когда он, пыхтя, отдирал от пола плинтус в прихожей, который сам же и приколачивал два года назад, — послушай меня внимательно. Ты забираешь мебель, технику, посуду, даже те дурацкие шторы, которые я ненавидела. Ты это все забираешь, я слова не говорю. Но ты сейчас остановись и подумай, что ты делаешь с живым человеком, которого еще неделю назад называл своей любимой женщиной. Я могу умереть от внутреннего кровотечения в любой момент, Виталик, мне нельзя нервничать, мне нельзя поднимать тяжести, мне вообще много чего нельзя. А ты с каким-то садистским наслаждением выдираешь из моей жизни все, к чему я привыкла, заставляя меня скакать по этим комнатам, чтобы я не пропустила, как ты утащишь мою же сахарницу. Это низко, Виталик.
Он выпрямился, держа в руке длинный деревянный плинтус с налипшей пылью, и повернулся к ней. Его глаза были пусты, как у куклы, только желваки играли на скулах.
— Ты мне мораль не читай, ладно? — он говорил, цедя слова сквозь зубы. — Думаешь, если у тебя там внутри все повырезали, так тебе теперь все должны? Думаешь, я должен был запереться с тобой в этой квартире-склепе и каждый вечер слушать, как ты охаешь и колешь себе что-то? Я что, похож на монаха? Я живой мужик, мне страсть нужна, чтобы баба моя хотела меня, а не отворачивалась к стене, изображая мертвую царевну! Ты сама во всем виновата, надо было раньше к врачу идти, а не терпеть годами. Вот и дотерпелась до удаления всего лишнего. Так что не делай из меня зверя, я просто возвращаю свое.
Дина отшатнулась, будто получила пощечину. Он обвинил ее в болезни. В той самой болезни, которая развивалась годами бессимптомно и которую врачи потом назвали "хронической, латентной и крайне агрессивной". Он искал оправдание своей подлости и нашел его, самое гнусное, в ее же диагнозе. Вот теперь ей стало по-настоящему страшно — не за здоровье, нет, за то, что она столько лет жила с человеком, который на деле оказался собран из кусков дер.ьма, склеенных купюрами и красивыми словами про дизайнерские торшеры.
— А ты помнишь, как ты клялся, что любишь меня за душу? — спросила она. — Помнишь, как ты говорил, что дети — это приятное дополнение, но не смысл? Помнишь, как ты ненавидел своего отца за то, что тот бросил твою мать, когда она заболела рассеянным склерозом? Ты же говорил мне, что отцы-подонки — это самое страшное, что ты видел в жизни. Посмотри на себя, Виталик, ты стал им. Ты стал своим отцом, понял? Только еще хуже, потому что твой отец просто ушел, а ты перед уходом решил ограбить больную женщину.
Лицо Виталика дернулось, словно от удара током. Он не ожидал, что она ударит его по самому больному — по воспоминаниям о детстве, которые он сам ей доверил в одну из ночей, года два назад. Кажется, на секунду в его глазах мелькнуло узнавание, ужас от того, кем он стал, но Толик, этот вестник апокалипсиса, снова влез в самый неподходящий момент, заорав с порога:
— Вить, грузчики спрашивают, стиралку будем выносить? Она тяжелая, говорят, за надбавку.
— Будем, — рявкнул Виталик, не сводя глаз с Дины, но в голосе его уже не было прежней уверенности.
— Конечно, будем, — подхватила Дина зло и весело. — Тащи все. Тащи стиралку, сушилку, тащи ковер из коридора, вырывай розетки, которые ты вкручивал, отдирай обои, которые ты клеил. Забери даже вот эту вот хреновину для обуви. Главное, не забудь забрать с собой свою совесть, если она у тебя еще осталась где-то на антресолях, и этого мерзкого козла, — она ткнула пальцем в сторону опешившего Толика, — который сожрет тебя с потрохами, как только у тебя закончатся деньги и ты перестанешь таскать его по ресторанам, расплачиваясь своей картой.
— Да ты чего, шал.ава, рот закрой! — вскинулся Толик, делая шаг вперед, но Виталик остановил его жестом.
— Заткнись, Толик, не лезь, — бросил он через плечо.
Это был интересный момент. Впервые за весь этот кошмарный день Виталик не дал своему дружку ее оскорбить. Это была маленькая трещина в его броне, но Дина уже устала искать в нем проблески человечности. Она поняла, что даже если он сейчас передумает, даже если упадет на колени и будет целовать эти самые ободранные плинтуса, ничего уже не склеить. Слишком много грязи вылилось.
— В общем так, Виталик, — произнесла она, устало прислоняясь к дверному косяку, — грузчикам скажи, чтобы работали аккуратно, не поцарапали мне стены. Ты еще придешь, когда, не дай Бог, твоя новая здоровая плодовитая самка вышвырнет тебя, узнав, что у тебя простатит или что там у вас, сорокалетних, бывает. А я за эти три часа уже все пережила. Я сейчас выйду к подъезду, сяду на лавочку и буду там, пока вы все не вывезете.
Она накинула куртку, взяла с тумбочки телефон и ключи и, не оглядываясь, вышла на лестничную клетку. Мимо проходили грузчики с огромным матрацем, перетянутым стрейч-пленкой, и один из них, молодой совсем пацан с прыщавым лицом, вдруг спросил:
— Девушка, это вы переезжаете?
— Нет, — ответила она, пропуская их на лестницу, — это не мое. Это хлам вывозят. Крупногабаритный хлам.
Она спустилась вниз и села на лавочку у подъезда. Сентябрьское солнце припекало совсем не по-осеннему, и где-то на детской площадке орали дети. Она смотрела на них и впервые за долгое время не чувствовала той боли в сердце, которая возникала всегда, когда она видела чужих малышей. Эта боль была замещена другой, в ней была злость. Чистая, конструктивная злость, которая лучше всякого антидепрессанта. Она думала о том, что завтра позвонит старой подруге Ленке, с которой разругалась из-за Виталика, потому что Лена с самого начала говорила, что он скользкий тип. Она позвонит и скажет: "Лен, ты была права, он полное дерь.мо, приезжай, будем пить вино и прибивать плинтуса. У меня теперь вся квартира — чистый холст".
Она думала о том, что зря отказалась от той подработки в онлайн-школе дизайна, которую предлагали месяц назад. Она думала, что не умрет. Нет, она выживет этому уроду назло, она защитит эту чертову диссертацию, она купит новый стол — маленький, изящный, на одной ножке, который не будет занимать много места и будет принадлежать только ей. Она думала о том, что когда у нее появятся деньги, она заведет кота. Толстого рыжего кота, который будет спать на ее коленях и не будет спрашивать, может ли она рожать или нет.
Грохот падающего в кузове "Газели" шкафа вывел ее из оцепенения. Она подняла голову и увидела в окне четвертого этажа лицо Виталика, который смотрел вниз, на нее, маленькую фигурку на лавочке. Он смотрел не с ненавистью и не со злорадством, а скорее с растерянностью, словно только сейчас начиная осознавать масштаб того, что он натворил. Он стоял в проеме, где еще недавно висели эти дурацкие тяжелые шторы, и был похож на человека, который голыми руками разобрал свой собственный дом по кирпичику и теперь не знает, что с этими кирпичами делать и куда их везти. А никакой новой жизни на самом деле нет, есть только пьянки с Толиком и иллюзия свободы.
Дина встретилась с ним глазами, и он первым отвел взгляд, исчезнув в глубине опустевшей комнаты. Через десять минут "Газель", натужно рыча мотором и чихая соляркой, отъехала от подъезда, увозя четыре года ее жизни.
Она поднялась обратно на свой четвертый этаж, ступая по грязным ступеням, толкнула незапертую дверь и вошла в гулкую, выпотрошенную пустоту, где на полу сиротливо лежали забытые им шурупы. В углу зала валялся одинокий носок, а на подоконнике стояла чашка с засохшей кофейной гущей.
Дина прошла на кухню, открыла кран, набрала воды, выпила жадно, взахлеб. А потом взяла со стола телефон и набрала Лену. Пока шли гудки, она смотрела на прямоугольник выцветших обоев на том месте, где еще час назад стоял шкаф Ленка сняла трубку, и Дина, без предисловий, сказала в динамик: «Приезжай, подруга, у меня тут столько места освободилось — танцевать можно».