Утром я варила овсянку и думала о том, что молоко заканчивается. Это была вполне обычная мысль для вторника — молоко, потом список в магазин, потом забрать Дашу из секции в половину седьмого. Сергей сидел за столом с телефоном, листал что-то, изредка хмыкал.
— Мама звонила вчера вечером, — сказал он, не отрываясь от экрана. — Ты опять не взяла трубку.
Я помешала кашу.
— Я была в душе.
— Она обиделась.
Я не ответила. Переложила овсянку в тарелки, поставила на стол, налила чай. Сергей убрал телефон, взял ложку.
— Лен, ну ты понимаешь, что она просто переживает? Она не со зла.
Я села напротив. Посмотрела на него. Он уже ел, смотрел в сторону окна, за которым шёл мелкий октябрьский дождь.
— Переживает, — повторила я.
— Ну да. Она мать, она всегда так. Ты же знаешь.
Я знала. За восемь лет я узнала это очень хорошо.
Тамара Николаевна, свекровь, жила в получасе езды на метро. Это было достаточно близко, чтобы приезжать часто, и недостаточно далеко, чтобы ссылаться на расстояние. Она появлялась обычно в субботу, иногда в воскресенье, иногда в среду — без предупреждения, с сумками, с запахом её духов, которые я не любила с первого дня. Духи назывались «Красная Москва», и в детстве я их обожала — у бабушки был такой же флакон на туалетном столике, тёмно-красное стекло, золотая крышка, которую нельзя было трогать. Но когда этот запах стал означать звонок в дверь и ближайшие три часа разговоров ни о чём и обо всём одновременно, что-то во мне переключилось. Теперь я узнавала его за метр и чуть задерживала дыхание.
Тамара Николаевна никогда не говорила ничего прямо плохого. В этом была её особенность, её, я бы сказала, искусство. Она говорила: «Леночка, ты такая худенькая, совсем себя не бережёшь», — и в интонации было что-то, что заставляло меня чувствовать себя виноватой, хотя я не понимала, в чём именно. Она говорила: «Дашенька у вас такая живая девочка, вся в Серёженьку», — и я кивала, потому что спорить было невозможно, да и незачем. Она говорила: «Ну конечно, вы молодые, вы лучше знаете», — и это «лучше знаете» звучало так, словно мы принимаем решения назло здравому смыслу. Однажды она посмотрела на наши шторы — я выбирала их долго, хотела чего-то светлого, почти белого, с тонкой полосой — и сказала: «Красивые, только не холодно у вас тут зимой?» После этого я смотрела на те шторы иначе.
Сергей всё это не слышал. Или слышал, но иначе. Для него это было просто — мама разговаривает. Мама так выражает любовь. Мама переживает.
Я доела кашу. Убрала тарелки. Сергей пошёл одеваться — ему на работу к девяти, мне к десяти, Дашу надо было отвести к восьми. Всё шло как обычно. Всё шло так, как шло уже много лет.
В то утро я надевала пальто в прихожей и подумала: вот уже восемь лет мы вместе, и за эти восемь лет я научилась очень многому. Как делать борщ, который нравится Сергею — с уксусом, но без сахара. Как укладывать Дашу, когда она не хочет спать и придумывает миллион причин. Как разговаривать с Тамарой Николаевной так, чтобы не сказать лишнего и не промолчать слишком очевидно. Это была отдельная наука, её я осваивала постепенно, методом проб и молчаний.
В офисе я работала тихо, отвечала на письма, участвовала в совещании про квартальный отчёт, пила кофе из бумажного стакана, который оставлял на пальцах лёгкую влажность. В обед вышла на улицу, постояла под навесом, смотрела на мокрый асфальт, на голубей, которые бродили у ступеней с видом людей, которым некуда торопиться. Позвонила маме, поговорила семь минут ни о чём, то есть обо всём, что важно: как здоровье, как папа, как соседка Зинаида Петровна с её котом, который снова что-то уронил на кухне. Потом вернулась, работала до шести, забрала Дашу, купила по дороге молоко.
После ужина, пока Даша делала уроки, я открыла приложение банка.
Я делала это не первый раз. Точнее — я делала это регулярно последние три месяца, с тех пор как мы открыли общий счёт. Идея была Сергея: удобнее планировать бюджет, видеть все расходы, не путаться с переводами. Я согласилась. Мне казалось, что общий счёт — это нормально для семьи, которая живёт вместе восемь лет, растит ребёнка, платит ипотеку. Тогда это казалось шагом в правильную сторону — ещё один общий, ещё одна точка, где мы вместе.
Я открыла историю операций.
Цветочный магазин на Садовой. Двадцать третье сентября. Три тысячи двести рублей.
Я вспомнила двадцать третье сентября. День рождения Тамары Николаевны. Сергей привёз ей цветы — большой букет, хризантемы, она любит хризантемы. Я тогда испекла пирог с яблоками, мы приезжали все вместе. Хорошо.
Ресторан «Берёза». Двадцать восьмое сентября. Четыре тысячи пятьсот.
Двадцать восьмое — пятница. Сергей говорил, что задержится на работе, корпоративный ужин с клиентами из Екатеринбурга. Я не спрашивала подробностей — не потому что мне было всё равно, а потому что давно привыкла: у него бывают такие вечера, это рабочее, это не моё. Я уложила Дашу, посмотрела что-то по телевизору, легла.
Аптека. Тридцать первое. Восемьсот сорок рублей. Это я покупала Даше сироп от кашля — она болела неделю, несильно, но кашель тянулся. Я помнила.
Переводы. Вот они.
Первого октября — пять тысяч. Имя получателя: Тамара Николаевна П. Подпись в назначении платежа: «маме».
Восьмого октября — пять тысяч. Та же карта. Никакой подписи.
Пятнадцатого октября — пять тысяч.
Двадцать второго октября — пять тысяч.
Я закрыла приложение. Открыла снова. Посмотрела ещё раз. Потом закрыла.
Посчитала в уме.
Каждую среду. Ровно каждую среду, как будто в расписании. Как оплата коммунальных услуг. Как взнос по ипотеке. Только в бюджете, который мы вели вместе в таблице — жёлтые строчки, синие строчки, формулы в конце — этих переводов не было. В таблице было: продукты, аптека, детская секция, ипотека, интернет, телефон, иногда одежда с пометкой «Даша». Двадцать тысяч в месяц в таблице не стояли.
Я положила телефон на стол. Посмотрела на кухонную клеёнку с мелким синим узором — мы купили её в прошлом году, я долго выбирала, хотела без узора, но в итоге взяла с синим, потому что Даша сказала, что так веселее. Из-за этого синего узора я иногда думала, что наша кухня немного похожа на провинциальную столовую, и это было скорее уютно, чем плохо.
Из Дашиной комнаты слышалось: «мам, как пишется "равнина"?»
— Через «а», — ответила я. — Равнина.
— А почему?
— Потому что проверочное слово «ровный»... нет, подожди. Это непроверяемое. Надо запомнить. Р-а-в-н-и-н-а.
— Непроверяемое — это нечестно.
— Согласна.
Сергей пришёл без пятнадцати десять. Я уже уложила Дашу, сидела с книгой, которую не читала — просто держала в руках, как держат что-то, чтобы не сидеть совсем уж с пустыми руками.
— Пробки, — сказал он с порога. — Всё нормально?
— Нормально.
Он разулся, повесил куртку, пошёл на кухню. Я слышала, как он открывает холодильник, ставит чайник, берёт кружку с верхней полки — ту, синюю, с надписью «Хороший день». Потом вернулся в комнату, сел рядом, взял пульт.
— Спала?
— Нет.
— Холодно стало совсем. Надо бы Даше куртку потеплее.
— Я смотрела уже. В субботу можем съездить.
— Угу.
Он включил телевизор. Я смотрела в книгу. Буквы стояли на своих местах, не складывались ни во что. На экране шли новости — я не слушала.
Когда он засыпал, я ещё лежала с открытыми глазами и думала о среде. О том, что первого числа — тоже была среда. И восьмого. И пятнадцатого. И двадцать второго.
Думала — и ничего с этим не делала. Просто думала.
На следующий день я распечатала выписку на рабочем принтере. Я не знала зачем — точнее, знала, но не могла бы объяснить. Бумага была нужна. Нужно было сделать что-то руками: открыть лоток принтера, вставить лист, нажать кнопку, взять тёплые ещё страницы. Конкретное действие вместо того гудения, которое шло у меня в голове.
Четыре листа. Три месяца операций. Строчки, выделенные синим маркером — у меня на столе всегда лежат маркеры, я помечаю договоры.
Я сложила листы, убрала в боковой карман сумки.
Прошло ещё четыре дня.
В воскресенье приехала Тамара Николаевна. Как всегда — без звонка, хотя звонок был бы несложен. С пирогом — капустным, она знала, что Сергей любит капустный. С запахом «Красной Москвы», который я теперь узнавала раньше, чем открывалась дверь — чуть раньше, в момент, когда слышала лифт.
Даша выбежала навстречу, обняла бабушку, потащила показывать рисунок, который сделала в школе — они рисовали осенний лес, у Даши вышли жёлтые деревья и маленький ёж под ними. Тамара Николаевна ахала, хвалила, говорила: «Настоящая художница, вся в Серёженьку», — хотя Сергей никогда в жизни не рисовал ничего, кроме стрелок на полях рабочих документов.
Я налила чай. Поставила пирог на тарелку. Нарезала. Принесла чашки. Всё это я делала аккуратно и спокойно, расставляла по столу, как расставляют вещи на правильные места.
Потом я сидела напротив и слушала. Тамара Николаевна рассказывала про соседку, которая сделала ремонт — поменяла полы, поклеила обои, купила новую мебель на кухню — и теперь ходит по двору с видом, будто Версаль отстроила. «Раньше здоровалась нормально, теперь так смотрит, будто я ей должна». Сергей смеялся. Даша рассказывала что-то своё, перебивала, Тамара Николаевна её слушала с тем выражением лица, с каким слушают детей — когда заранее знаешь, что скажешь «умница», и только ждёшь паузы.
— Леночка, ты что-то молчаливая сегодня, — сказала Тамара Николаевна в какой-то момент.
— Устала немного.
— Конечно, устала. Работа, ребёнок, всё на тебе. Серёжа, ты бы помогал больше. — Это был такой жанр: упрёк сыну, который на самом деле был похвалой невестке, которая на самом деле была напоминанием о том, что невестка должна быть благодарна. Три слоя, и ни один не говорился вслух.
Сергей засмеялся:
— Мам, я помогаю.
— Да-да, конечно. — Тамара Николаевна взяла кусок пирога. — Я вот хотела сказать, Лен, у Машеньки Сорокиной, ты знаешь Машеньку, с третьего этажа нашего дома, — дочка родила наконец. Ждали три года. Вот теперь счастливые оба. — Пауза, такая выверенная, что в ней умещалось всё что нужно. — Дашенька у вас уже большая совсем. Скоро восемь будет.
Я посмотрела на неё.
— Я знаю сколько лет Даше.
— Ну конечно, Леночка. Я просто говорю. — Улыбка. — Пока молодые.
Сергей переключил тему — спросил про дядю Витю, маминого брата, у которого что-то со спиной, уже третий месяц. Разговор потёк дальше, и я снова стала просто частью интерьера — наливала чай, кивала, убирала пустые тарелки.
Когда Тамара Николаевна ушла, Даша пошла смотреть мультфильмы, Сергей сел с ноутбуком. Я вымыла посуду, вытерла стол мокрой тряпкой, потом сухой. Повесила полотенце на крючок.
— Мам нормально? — спросил Сергей, не отрываясь от экрана.
— Нормально.
— Она переживает иногда, ты не принимай близко.
— Я не принимаю.
Он посмотрел на меня поверх экрана.
— Лен, ты опять?
— Что — опять?
— Вот это. — Он неопределённо повёл рукой. — Молчишь, отвечаешь односложно.
— Я устала.
— Ты всегда устала последнее время.
Я сняла фартук. Повесила на крючок рядом с полотенцем.
— Серёжа, у нас в бюджете есть статья «помощь маме»?
Он моргнул.
— Что?
— В таблице расходов. Мы ведём таблицу с августа. Есть там такая строчка?
— Ну... я помогаю ей иногда. Она одна, пенсия маленькая, сам знаешь.
— Каждую среду?
Молчание. Такое, что в нём было всё — и понимание, и то, что за пониманием.
— Серёжа, — сказала я, — я не против помогать твоей маме. Я никогда не была против этого. Но я хочу знать, сколько мы помогаем.
— Лен, это небольшие деньги, ну...
— Двадцать тысяч в месяц — это немного больше, чем секция по рисованию, которую мы не можем себе позволить. Помнишь, мы говорили в августе? Даша очень хотела. Ты сказал, что сейчас не время, бюджет напряжённый.
Он поставил ноутбук на диван. Встал.
— Это разные вещи.
— Конечно разные. Одно — твоя мама, другое — наша дочь.
— Ты передёргиваешь.
— Я считаю.
Он прошёлся по комнате. Я стояла у окна, смотрела во двор — там горел один фонарь из трёх, под ним стояла машина соседей, покрытая мокрыми листьями. Кто-то не убрал до холодов.
— Мам одна, — сказал он наконец. — Тебе что, жалко?
— Мне не жалко денег. Мне жалко, что ты принял решение, не сказав мне.
— Я же не трачу на ерунду. Я маме помогаю. Это не нужно объяснять.
— Серёжа. — Я повернулась. — Мы восемь лет вместе. У нас общий счёт, которому три месяца. За три месяца ты перевёл ей шестьдесят тысяч. Я не знала об этом. Ты понимаешь, что это не про деньги уже?
Он смотрел на меня. Потом сказал тише:
— Она просто переживает. Насчёт денег. Ей стыдно просить.
Я отошла от окна. Подошла к столу, выдвинула ящик. Достала листы — четыре страницы, ровные столбики операций, синие полосы маркера каждую среду. Положила на стол перед ним.
Ничего не сказала. Просто положила и отошла.
Сергей стоял и смотрел на бумагу. Долго, по-настоящему долго, я смотрела на него со стороны и видела, как он читает — взгляд идёт по строчкам, возвращается, снова идёт.
— Ты распечатала, — сказал он наконец.
— Да.
— Зачем?
— Чтобы видеть.
Молчание. За стеной тихо звучали мультфильмы — Даша смеялась над чем-то, громко, по-детски, ни о чём не подозревая.
— Я должен был сказать тебе, — произнёс он медленно. Не вопросительно. Утвердительно — как человек, который произносит вслух то, что уже знал, просто не говорил.
— Да.
— Лен, я не думал, что это... Я думал, что это само собой разумеется. Мама, помощь. Разве нет?
— «Само собой разумеется» — это когда оба знают. Когда один не знает — это уже другое.
Он снова посмотрел на листы. Провёл пальцем по одной строчке.
— Ты злишься.
— Нет. — Это была правда. Злости не было. Было что-то другое — ясность, что ли. Или просто усталость от того, что долго несла что-то непонятное, а теперь поставила на стол и смотришь на это. — Я не злюсь. Я хочу понять.
— Что понять?
— Как мы принимаем решения. Вместе или каждый про своё.
Он молчал. Долго молчал. Я не торопила.
— Мне не нравится, когда ты такая, — сказал он вдруг.
— Какая?
— Спокойная вот так. Как прокурор.
Что-то в этом было почти смешным — не жестоко смешным, а так, по-домашнему. Я не улыбнулась, но могла бы.
— Серёжа, я не обвиняю тебя. Правда. Твоя мама может получать деньги каждую неделю. Это нормально, это семья. Но я хочу об этом знать. Хочу, чтобы это было в таблице. Хочу, чтобы когда я говорю «секция Дашина стоит три тысячи в месяц», ты не говорил, что сейчас не время. Ты понимаешь, о чём я?
Он сел. Потёр лоб двумя пальцами, как делал всегда, когда думал.
— Да, — сказал он. — Понимаю.
— Хорошо.
Я пошла в ванную. Умылась холодной водой — просто так, не потому что было жарко. Посмотрела в зеркало. За восемь лет я почти привыкла к своему лицу в этом зеркале — к тому, как здесь падает свет вечером, желтоватый, мягкий. К трещине на плитке над раковиной, которую мы всё собираемся заменить, но не заменяем. К тому, что в этой ванной у нас четыре крючка, а полотенец пять, и одно всегда лежит на стиральной машине.
Привычное место. Своё.
Даша постучалась:
— Мам, там мультик кончился, можно следующий?
— Один, — сказала я. — Потом спать.
— Хорошо. — Пауза, короткая. — Мам, а папа почему грустный?
— Устал. Иди смотри.
— Ладно.
Я подождала, пока затихнут её шаги. Потом вернулась в комнату. Сергей сидел на диване, листы лежали рядом с ним — он сложил их аккуратно, стопкой. Смотрел в одну точку — туда, где стоял книжный шкаф, старый, со стеклянными дверцами, немного перекошенными. Шкаф достался нам от его родителей, когда они делали ремонт и меняли мебель. Мы забрали его, потому что Сергей сказал «жалко выбрасывать», а я не возражала. Теперь он стоит и немного скрипит, когда открываешь.
— Я завтра позвоню маме, — сказал Сергей, когда я вошла.
— Хорошо.
— И в таблицу добавлю строчку.
— Хорошо.
Я взяла книгу — ту, что не читала несколько дней. Нашла страницу, загнутую уголком. Попробовала читать.
На этот раз буквы складывались.
Не сразу, но складывались.
Прошло ещё несколько дней. Среда наступила и прошла — тихо, как все другие дни. Вечером я открыла нашу таблицу, чтобы вписать расходы за неделю: продукты, молоко, Дашина тетрадь по математике. И увидела новую строчку — синим шрифтом, как мы договорились выделять обязательные платежи: «Помощь маме, 5 000, каждую среду». Сергей добавил сам, без напоминания.
Я вписала свои строчки рядом. Закрыла таблицу.
В пятницу Тамара Николаевна позвонила. Я была в магазине, выбирала Даше куртку — мы всё-таки доехали в выходные, ходили по торговому центру, Даша тянула меня то к одной вешалке, то к другой. Телефон завибрировал в кармане в тот момент, когда я снимала с плечиков синюю куртку со светоотражателями.
Я посмотрела на экран.
Подумала.
Взяла трубку.
— Тамара Николаевна, добрый день.
— Леночка! — Голос её звучал так, как всегда: немного удивлённо, немного обрадованно, с интонацией человека, который не ожидал, что ему ответят. — Ты взяла, хорошо. Я просто хотела спросить, у вас всё в порядке? Серёжа какой-то странный в последнее время, позвонил мне в понедельник, говорил долго, я что-то не поняла толком.
— Всё в порядке. У всех бывают сложные недели.
— Ну, слава богу. — Пауза. — Лен, я хотела сказать... Ну, если я чем-то тебя обидела когда-нибудь — ты скажи. Я понимаю, что бываю лишней иногда. Прихожу без звонка, говорю много.
Я остановилась у вешалки. Потрогала синий рукав — плотный, хороший материал.
— Тамара Николаевна, вы не лишняя.
— Ну, спасибо, Лен. Я просто... Хочу, чтобы у вас всё хорошо было. У Серёженьки, у Дашеньки. У тебя.
— Я знаю.
Пауза — другая, не такая, как обычно. Чуть мягче.
— Даше куртку берёте?
— Да, как раз смотрим.
— Возьмите потеплее. Похолодало совсем, а они в этих своих тонких ходят.
— Возьмём. До свидания, Тамара Николаевна.
— До свидания, Леночка.
Я убрала телефон. Даша стояла рядом и держала куртку с нашивкой в виде лисы — рыжей, с длинным хвостом, очень подробной, почти настоящей.
— Ну мам, ну пожалуйста.
— Примерь сначала.
В примерочной Даша застегнула все молнии подряд, нашла кармашек на рукаве — маленький, узкий, явно декоративный — и долго выясняла, что туда можно положить. «Монетку», — решила она наконец. — «Или маленький камушек».
— Купим, — сказала я.
— Ура. — Она обняла меня в куртке, пахнущей новой тканью.
Мы вышли на улицу. Даша тут же надела новую куртку, старую сунула в пакет. Ноябрьский воздух был холодным и влажным, пах мокрым асфальтом и чуть — дымом. Где-то во дворах жгли листья, хотя в городе это давно запрещено.
— Мам, а куда мы сейчас?
— Домой. Папа уже, наверное, ждёт.
— А потом?
— Ужин. Уроки.
— А потом?
Я посмотрела на неё. Она шла, держала меня за руку, смотрела по сторонам — на витрины, на собаку на поводке, на голубей у фонтана, который уже отключили до весны. Ей везде было интересно, и впереди был весь вечер, и это было в порядке вещей.
— Потом посмотрим, — сказала я.
Этого ей было достаточно. Она кивнула с таким видом, словно это был полный и исчерпывающий ответ — а может, так и было.
Дома Сергей действительно был — приехал раньше обычного, варил пельмени. Он обернулся, когда мы вошли.
— О, куртка.
— С лисой, — немедленно уточнила Даша. — Смотри, тут кармашек. Я туда камушек положу.
— Умная мысль.
Я разделась, повесила вещи. Прошла на кухню. Встала рядом с Сергеем — не потому что нужно было что-то делать, а просто встала. Посмотрела, как кипит вода.
— Тамара Николаевна звонила, — сказала я.
— Знаю, она мне потом написала. Говорит, что хорошо поговорили.
— Мы поговорили нормально.
— Она рада.
Я взяла тарелки, расставила на столе. Даша пошла мыть руки, оттуда громко рассказывала что-то про Алину из класса и её кошку, которая умеет открывать холодильник.
— Лен, — сказал Сергей тихо, чтобы Даша не слышала.
— Что?
— Спасибо, что взяла трубку.
Я посмотрела на него. Он смотрел в кастрюлю, но это было не про кастрюлю.
— Это не было подвигом, — сказала я.
— Я знаю. Но всё равно.
Даша вернулась, залезла на стул, потребовала кетчуп, потом передумала и попросила сметану. Сергей налил ей чай. Я положила всем. Мы сели.
За окном было уже темно — в ноябре темнеет рано, и я никак не могла к этому привыкнуть, каждый год заново. Во дворе горел один фонарь из трёх — тот, самый дальний, остальные перегорели ещё в октябре. Но на кухне был свет, и было тепло, и пахло пельменями, и Даша говорила без умолку про Алину, и про кошку, которая открывает холодильник, и про то, что было бы хорошо завести кошку тоже — или хотя бы хомяка.
— Мы подумаем, — сказал Сергей.
— Это значит «нет», — авторитетно сообщила Даша.
— Это значит «подумаем».
— У Алины так же говорят, — сказала она. — А потом всё равно купили кошку.
— Алинины родители — слабохарактерные люди, — сказал Сергей серьёзно.
— Ты тоже слабохарактерный, — решила Даша.
Сергей засмеялся. Даша засмеялась тоже — не поняв до конца, что именно, но следом, потому что так устроен смех. Я не смеялась, но что-то в груди стало немного легче, как бывает, когда долго держишь что-то в руках и наконец ставишь.
Я ела и молчала. Не потому что было нечего сказать. Потому что не всё нужно говорить вслух — некоторые вещи достаточно знать. Что в таблице теперь есть строчка. Что трубку я взяла и это оказалось нестрашно. Что куртка с лисой — правильный выбор. Что восемь лет — это много, и в этих восьми годах было всякое, и будет ещё.
Я встала, убрала тарелки. Поставила чайник.
— Мам, а кошку назовём Рыжиком, — сказала Даша. — Или нет. Лиса. Как на куртке.
— Сначала подумаем, — сказала я.
— Это значит «может быть», — решила она.
— Может быть.
За окном горел один фонарь. Жёлтый, немного размытый в сыром воздухе. Мы допили чай. Сергей пошёл проверять у Даши дневник. Я вымыла кружки, поставила сушиться. Посмотрела в окно на тот один фонарь.
Потом пошла к Даше — она сидела на кровати, Сергей листал её дневник с таким видом, будто там зашифрованное послание, а не «хорошо» и «отлично» через строчку.
— Вот, — говорила Даша. — Вот тут по русскому пятёрка, и тут, и вот здесь. А тут четвёрка, но Наталья Игоревна сказала, что я могла бы переписать, просто я не успела до звонка.
— Четвёрка — это хорошо, — сказал Сергей.
— Пятёрка лучше.
— Ты права.
— Пап, а ты в школе по русскому какие оценки получал?
— Разные.
— Пятёрки?
— Бывало.
— Врёшь, — сказала Даша убеждённо.
Сергей засмеялся и не стал спорить. Я стояла в дверях и смотрела на них — на то, как Сергей листает дневник, как Даша тянет шею, чтобы видеть его лицо, как в комнате горит ночник в виде месяца, который мы купили два года назад на ярмарке. Тогда Даша тащила ещё кролика и деревянную шкатулку, и мы долго объясняли, что всё сразу не унесём. В итоге она выбрала месяц — потому что «он светится».
Месяц светился и сейчас. Слабо, желтовато.
— Всё, пора спать, — сказала я.
— Ещё пять минут.
— Пять минут — и спать.
Через пять минут — спать. Даша засыпала долго, сначала просила воды, потом говорила, что не может найти удобное положение, потом вдруг вспомнила что-то важное про завтрашний урок физкультуры. Я сидела рядом, пока она не затихла — это происходило всегда внезапно, посреди предложения.
Я вышла, прикрыла дверь.
Сергей сидел в комнате, уже с ноутбуком, но экран был закрыт. Он просто сидел.
— Она спит? — спросил он.
— Да.
— Быстро.
— Устала.
Я легла рядом, взяла книгу. Теперь читала по-настоящему — строчка за строчкой, страница за страницей, текст складывался в людей и их истории, которые были где-то далеко и мне ничего не должны.
Сергей сидел ещё немного. Потом лёг, погасил свет.
В темноте было тихо — только за окном иногда проезжала машина, и тогда по потолку проходила полоса света, медленная, и уходила.
— Лен, — сказал он в темноту.
— Что.
— Я не хотел, чтобы это было так.
— Я знаю.
— Я думал — ну, семья. Само собой.
— Да.
— Это неправильно.
— Да.
Тишина. Потом:
— Мы нормально?
Я подумала. Не долго — ответ был, в общем, понятен, просто иногда полезно подержать его секунду, прежде чем сказать.
— Нормально, — сказала я.
Он не ответил — уже засыпал, я слышала по дыханию.
Я ещё немного лежала с открытыми глазами. Смотрела на потолок, на полосу от фонаря, которая иногда приходила и уходила. Думала о том, что завтра надо позвонить в управляющую компанию — насчёт двух перегоревших фонарей во дворе. Что в субботу надо записать Дашу в секцию рисования. Что молоко я купила, это хорошо.
Всё остальное было на своём месте.
Или почти всё.
Этого было достаточно.