«Геннадий Палыч и борщ, который изменил всё»
Друзья, я понимаю, это звучит как сюжет сериала из тех, что бабушка Тамара смотрит по вечерам со слезами на глазах. Но я вам клянусь — всё было ровно так.
Геннадий Палыч поселился у нас на веранде. Папа выдал ему раскладушку. Бабушка Зина выдала ему подушку с таким видом, будто это его последняя подушка в жизни. Геннадий Палыч взял подушку и сказал:
— Зинаида Петровна, у вас очень аккуратные наволочки.
Бабушка Зина остановилась. Посмотрела на него через плечо. И впервые за утро её брови приподнялись на полмиллиметра.
Я, лёжа в манеже, отметил это про себя. У младенцев, друзья, наблюдательность феноменальная. Мы видим всё.
К обеду стало ясно, что Геннадий Палыч действительно полезный. Он починил калитку, которая скрипела с мая. Он подкрутил кран на летнем душе. Он показал папе, как правильно точить топор, — и папа Витя, который точил топор пятнадцать лет неправильно, был оскорблён, но молча.
В два часа сели обедать. На столе стоял борщ. Большая кастрюля. От неё шёл пар, от которого слабели коленки.
Геннадий Палыч взял ложку. Зачерпнул. Поднёс ко рту. Закрыл глаза.
И простонал.
Друзья. Я не преувеличиваю. Этот круглый человек издал такой стон, словно его душа покидала тело и возвращалась обратно.
— Зинаида Петровна, — выдохнул он наконец, открыв глаза. — Я ел борщ в Москве. Я ел борщ в Киеве. Я ел борщ в санатории «Заря» в восемьдесят девятом году, который готовила лично шеф-повар Тамара Викентьевна, ученица самого Похлёбкина. Так вот. Это всё — не борщ.
Бабушка Зина застыла с поварёшкой в руке. Папа замер с ложкой. Мама перестала дуть на мою кашу. Даже Рыжик, который сидел под столом и ждал, не упадёт ли чего, поднял голову.
— А это что? — тихо спросила бабушка.
— А это, — торжественно произнёс Геннадий Палыч, — поэма. Это, Зинаида Петровна, борщ, ради которого я готов остаться у вас до сентября.
Папа поперхнулся.
Мама пнула папу под столом.
Бабушка Зина медленно положила поварёшку. Села. Поправила платок. И — друзья, я первый раз в жизни это видел — улыбнулась. Не своей обычной полуулыбкой «внук, не лезь к печке». А настоящей. Девичьей. Я даже не знал, что бабушка так умеет.
— Кушайте, Геннадий Палыч, — сказала она. — Добавки навалом.
Я в своём детском стульчике переглянулся с Рыжиком под столом. Рыжик посмотрел на меня. Я посмотрел на Рыжика. Мы поняли друг друга без слов: происходит что-то историческое.
После обеда папа вытащил маму на улицу — якобы проверить помидоры.
— Лен.
— Что, Витя?
— Ты видела?
— Видела.
— Лен. Это что было? Твоей маме шестьдесят восемь.
— И что? У неё есть сердце. Имеет право.
Папа молчал минуту. Потом сказал:
— А деда помнишь?
Мама вздохнула. Дедушка, мой настоящий, по маминой линии, умер давно — я его, понятное дело, не застал. Бабушка Зина одна уже лет пятнадцать. И, между нами, друзья, никогда никого даже близко не подпускала. Соседка Валька как-то намекнула на одного «уважаемого Анатолия Степаныча» — бабушка её таким взглядом окатила, что у Вальки три дня держалась простуда.
А тут — борщ. И улыбка.
Я тем временем тихонечко выбрался из стульчика (да-да, друзья, я теперь это умею, осваиваю профессию беглеца) и пополз на веранду. Там Геннадий Палыч аккуратно складывал свою сумку.
Я подполз. Дёрнул его за штанину.
— Па, — сказал я строго.
Геннадий Палыч присел передо мной на корточки. Это было непросто — раскладушка под ним заскрипела от облегчения.
— Тимофей, — серьёзно сказал он. — Ты главный мужчина в этом доме. Я понимаю.
Я кивнул. Приятно, когда тебя ценят.
— И я тебе обещаю, — продолжил он, — я тут не помешаю. Я тихо. Если что — я уеду.
Я подумал. Потом протянул ему свою самую ценную вещь — зайца без одного уха. На прокат. На пять минут.
Геннадий Палыч принял зайца с таким лицом, будто я ему вручил орден.
Вечером бабушка Зина пекла блины. Это было подозрительно. Бабушка обычно пекла блины по воскресеньям. А сегодня был четверг.
Геннадий Палыч сидел на веранде и читал газету, которая нашлась в его чемоданчике. Бабушка Зина прошла мимо него с тарелкой блинов. Поставила на стол. Не сказала ни слова. Ушла.
Геннадий Палыч посмотрел на блины.
Геннадий Палыч посмотрел на дверь, за которой скрылась бабушка.
Геннадий Палыч очень тихо сказал:
— Господи.
И взял блин.
А я, друзья, сидел в манеже и наблюдал. И понимал — лето на даче, которое должно было идти своим чередом — куры, забор, тётя Люся с чемоданом — сворачивает куда-то совершенно в неожиданную сторону.
Продолжение — в следующей серии.