«ЗА ЛЮБОВЬ К ВРАГУ ЗНАЕТЕ, ЧТО БЫВАЕТ?»
Григорий Чухрай пришел в кино с фронта. В воспоминаниях «Мое кино» он рассказывал: «Зимой 1943 года я был третий раз ранен. Ранение было серьезное: большой осколок снаряда попал в правую лопатку, пробил шинель, заячий жилет, гимнастерку и частично проник в легкое. В прифронтовых госпиталях мне оказывали помощь, но операцию делать отказывались: не было нужного оборудования...» Операцию сделали позже, в глубоком тылу, и, как вспоминал Григорий Наумович, ранение часто о себе напоминало, в том числе кровотечениями (после войны к этому, как назло, прибавился туберкулез).
А еще к этому прибавилось безденежье. Во ВГИК он поступил, учился у Михаила Ромма, к которому относился с восхищением, и именно Ромм помог ему в период отчаянной бедности, в тот момент, когда Чухрай был вынужден продать свою шинель, потому что больше продавать было нечего: позвал ассистентом на «Адмирала Ушакова». А другой большой советский режиссер, Иван Пырьев, помог ему снять первый полнометражный фильм, «Сорок первый».
Чухрай любил повесть Бориса Лавренева, которую прочел как раз после операции в челябинском госпитале. Сам написал сценарий. Тогда он работал на киевской студии имени Довженко, - судя по его рассказам, битком набитой бездарями и халтурщиками, с которыми приходилось скандалить. Тот же Ромм устроил ему встречу с Пырьевым, который с ходу спросил: «Если бы ты был царем, какой фильм ты бы поставил?» Чухрай ответил: «Сорок первый» - и подробно рассказал о своих замыслах. Пырьев, обняв его за плечи, подвел к окну своего директорского кабинета на «Мосфильме» и сказал: «Видишь – строится дом. Скоро он будет готов. Квартиру в нем я тебе не дам, а комнату дам...» И запустил фильм в производство.
Но проблем на нем хватало. Опытный (и всего боявшийся) сценарист Григорий Колтунов, который работал с чухраевским сценарием, твердил: «Марютка полюбила врага, но зритель должен знать, что мы, авторы, этого не одобряем. За пропаганду любви к врагу, знаете, что бывает!» Чухрай в итоге снял фильм так, как хотел, после чего Колтунов написал на него откровенный донос со словами «Под этой грязной белогвардейской стряпней я не поставлю своего честного имени» (Пырьев подарил эту бумажку Чухраю на память со словами «Храни, как документ величайшей человеческой подлости»).
КАК ОЛЕГ СТРИЖЕНОВ БРОСАЛСЯ ТАРЕЛКОЙ В ВЕЛИКОГО ОПЕРАТОРА
Но и собственно на съемках дебютанту всячески ставил палки в колеса Сергей Урусевский - гениальный оператор, полагавший, что является еще и гениальным постановщиком. Фактически он со своей женой, вторым режиссером Беллой Фридман, пытался ставить фильм сам (Чухрай вспоминал: «Урусевский нередко сокрушался при мне: «Почему, черт возьми, я должен выполнять чужой замысел!», и Белла поддерживала его: «Урусевский прирожденный режиссер!») Они с супругой отпускали замечания по поводу игры актеров и требовали переснимать эпизоды, сами разводили мизансцены и всегда действовали по принципу «Нам виднее». В результате Олег Стриженов, слегка выпив, пытался запустить в Урусевского тарелкой, а Чухраю говорил: «Они меня уговаривали вас не слушать. Они провокаторы! А мне интересно с вами работать!»
Потом Урусевский начал прямо на съемках материться на Чухрая и откровенно хамить ему. Дошло до общего собрания группы, на котором актер Николай Крючков едва ли не рявкнул на оператора: «Я в своей жизни видел столько режиссеров, как не стреляных воробьев, и я говорю ответственно: Чухрай – режиссер! Мне интересно с ним работать. А вы ему все время мешаете!» Только после этого Урусевский присмирел. (Вскоре он найдет общий язык с Михаилом Калатозовым и снимет с ним «Летят журавли», «Неотправленное письмо» и «Я - Куба», абсолютные шедевры операторского мастерства; в качестве режиссера же поставит «Бег иноходца» по Айтматову и «Пой песню, поэт» о Есенине, о которых сейчас забыли, а тогда из деликатности старались помалкивать).
«МНЕ КАЖЕТСЯ, ГРИША НЕ ОЧЕНЬ ЛЮБИТ КИНО»
«Сорок первый» стал триумфом. Опытный режиссер Александр Столпер после просмотра сказал: «Этому парню хорошо бы сейчас умереть», а осознав, что Чухрай сидит рядом, покраснел и добавил: «Не подумайте, что я желаю вам смерти. Просто вы уже не снимете ничего подобного». В Каннах фильм получил спецприз.
Но еще больший успех ждал «Балладу о солдате», второй фильм Чухрая. Он начал снимать его с тем же Олегом Стриженовым и Лилианой Алешниковой, но получил на съемках травму, попал в больницу и там мучился не только от боли (машина колесами сломала и раздавила ему голеностопный сустав), но и от того, что с отснятыми сценами что-то не так. Потом понял: актеры не те, надо их заменять. Стриженова он спросил: «На сколько ты выглядишь?» Он ответил: «Года на 23». - «Вот это меня и волнует. Если мальчишка семнадцати лет говорит «хочу к маме, крышу починить» – это понятно. Но если кобель в двадцать три года говорит эти слова – это, согласись, не так симпатично. Мы с тобой друзья. Ты прекрасно сыграл в «Сорок первом». Я не хочу тебя и себя подводить, откажись от роли. Я хочу, чтоб мы с тобой остались друзьями». И Стриженов отказался, отказалась и Алешникова (без их согласия Чухрай заменить актеров не имел права). Были найдены совсем юные Владимир Ивашов и Жанна Прохоренко (причем последняя ради съемок ушла из Школы-студии МХАТ, где студентам-первокурсниками категорически запрещали сниматься; Чухрай добился, чтобы ее взяли во ВГИК, а ее разволновавшейся маме сказал: «У Жанны небольшой рост. Играть героинь [на театральной сцене] она не будет... А мы ей сразу даем главную роль!»
Фильм, конечно, сначала не понравился чиновникам, его запретили показывать в крупных городах, пустили в глубинке. Но Алексей Аджубей, главный редактор газеты «Известия» и зять Хрущева, узнал, что «Баллада» - любимый фильм провинциальных зрителей, посмотрел ее, показал Никите Сергеевичу, и картину отправили в Канны. А потом фильм был номинирован на «Оскар» в категории «Лучший оригинальный сценарий» (большая честь и редкость для картины, снятой не на английском языке), участвовал в каннском конкурсе, а еще удостоен «британского «Оскара» - премии BAFTA — как лучший фильм года (он обошел «Мир Апу» и «Рокко и его братьев», шедевры Сатьяджита Рея и Лукино Висконти!)
С третьим фильмом, «Чистое небо», главная проблема заключалась в том, что снимать его пришлось быстро, стремительно - начали в марте, а сдать надо было в декабре. Причем изначально это был сценарий о летчике-испытателе, который первым в мире преодолел звуковой барьер. Чухрай уже начал снимать, когда в Военно-воздушной академии им. Жуковского ему сказали: «В сценарии все, что касается проблемы преодоления звукового рубежа, ничего общего с действительностью не имеет. Все было не так. Кроме всего прочего, приоритет преодоления звуковой скорости принадлежит не нам...» Со сверхзвуковой скоростью сценарий начали переписывать, и получилась история о летчике, попавшем на войне в плен, а потом из-за этого на родине столкнувшемся со многими бедствиями. И тут на Чухрая написали донос, он попал к министру культуры Екатерине Фурцевой: сотрудница съемочной группы предупреждала ее, что фильм «будет плевком в лицо нашей партии». Фурцева лично просмотрела материал, ей все понравилось, она только попросила «сделать так, чтобы ошибки прошлого не накладывались на наше время» - и появилась сцена, где герой узнает о смерти Сталина, а потом следуют кадры ледохода (причем их пришлось искать по сусекам в архивах - снять ледоход летом было невозможно). Потом Чухрай говорил об этом фильме, что он фрагментарный, разностильный, импровизационный, «весь в шрамах», но он все равно его любит.
После «Чистого неба» он прожил еще сорок лет - и снял за это время всего три художественных фильма. «Жили-были старик со старухой», «Трясина» и совсем уж забытую советско-итальянскую «Жизнь прекрасна». Однако он много работал: был секретарем Союза кинематографистов СССР, художественным руководителем Экспериментальной творческой киностудии, где вышло много прекрасных фильмов, включая «Афоню», «Белое солнце пустыни», «Иван Васильевич меняет профессию», «Землю Санникова», «Рабу любви», «Табор уходит в небо»...
Почему он так мало снимал? Может быть, парадоксальный ответ мы найдем в мемуарах Сергея Соловьева. Тот тоже учился у Ромма, хотя и в совсем другое время, и Михаил Ильич ему рассказывал:
— В сущности, мне кажется, Гриша не очень любит кино. У меня до сих пор ощущение, что он слегка не в свой институт попал. В сущности, Гриша — радиолюбитель… Все пять институтских лет он практически простоял в подворотне, обменивая катоды на конденсаторы и сопротивления. Когда он рассказывал, какую лампу на какую ему удалось поменять, у него просто глаза загорались. Собирать приемники ему было гораздо интереснее, чем снимать кино. Одно время я с этим было уже смирился, понимая, что это и есть его настоящее призвание. Когда он мне показал «Сорок первый», я был поражен. Просто глазам своим не поверил. А уж когда он снял «Балладу о солдате», я был готов его просто боготворить, это один из самых неожиданных педагогических подарков в моей жизни. Неожиданнейший. Я был уверен, что он закончит, напишет какой-нибудь диплом на тридцати страницах и уйдет куда-нибудь в радиотехнический. И вот же… Ты не можешь представить его тогдашней всемирной славы. Настоящей, шумной! Я несколько раз был с ним за границей, меня там воспринимали как малоизвестного спутника великого Чухрая…
Комсомолка на MAXималках - читайте наши новости раньше других в канале @truekpru