Валентина познакомилась с Борисом в санатории — в августе, на прогулке вдоль набережной. Он шёл навстречу, в светлой рубашке, с тростью, которую держал скорее как аксессуар, чем как опору, и улыбнулся ей первым. Они разговорились у фонтана, потом пили кофе на веранде, потом гуляли до ужина. Он рассказывал о своей жизни легко и интересно — работал инженером, объездил полстраны, вырастил двух дочерей, овдовел пять лет назад. Говорил, что не ожидал встретить такую женщину здесь, в этом санатории, в этом августе.
Валентина слушала и думала, что давно не чувствовала себя так. Живой. Нужной. Интересной кому-то.
Семь лет после кончины мужа она прожила тихо. Дети выросли, разъехались — сын в Екатеринбурге, дочь в Минске. Звонили по воскресеньям, приезжали на праздники. Любили — она не сомневалась. Но у них была своя жизнь, и Валентина научилась не занимать в ней слишком много места.
Борис позвонил через три дня после санатория. Потом снова. Потом приехал. Через полгода сделал предложение — по-настоящему, с цветами, немного торжественно и немного неловко. Валентина засмеялась и сказала «да».
***
Дочери Бориса — Ирина из Самары и Татьяна из Казани — узнали о свадьбе и обрадовались искренне. Ирина написала Валентине тёплое сообщение: «Так рада за папу. И за вас. Папа давно был один, ему нужна забота». Татьяна позвонила, говорила долго, благодарила. Валентина тогда почувствовала лёгкое недоумение от слова «забота» — но не придала значения.
Первые месяцы были хорошими. Борис был внимателен, рассказывал истории, они ходили в театр, принимали гостей. Валентина обустраивала его квартиру — свою она сдала, — покупала шторы, переставляла мебель, готовила то, что он любил. Ей нравилось это. Нравилось иметь кого-то рядом.
Потом что-то начало меняться — не резко, а постепенно, как меняется свет осенью: вроде бы то же самое, но уже по-другому.
***
Борис оказался человеком с привычками — твёрдыми, устоявшимися, не подлежащими обсуждению. Суп должен был быть сварен к часу дня, не раньше и не позже. Таблетки — ровно в восемь утра, в час дня и в девять вечера. В квартире должен был быть определённый порядок, который Валентина долго не могла запомнить — оказывалось, что вилки лежат не так, полотенце висит не там, окно открывается слишком широко.
— Валя, я же говорил, — повторял Борис. — Сквозняк мне нельзя. Ты забываешь.
— Боря, я помню. Просто проветрить хотела.
— Не надо проветривать, когда я в комнате.
Она закрывала окно и шла на кухню.
К врачам он ездил только с ней. Не потому что не мог один — мог, и прежде ездил. Просто с ней было удобнее: она записывала, что говорил доктор, помнила названия лекарств, разговаривала с медсестрами. «Ты лучше понимаешь эти вещи», — говорил Борис. Валентина понимала. И ездила.
Подруга Зоя звала её в марте на три дня в Питер — они давно мечтали съездить вместе. Валентина спросила Бориса.
— В марте? — Он поморщился. — У меня в марте плановое обследование. Кто повезёт?
— Обследование двенадцатого. Я вернусь к десятому.
— А если перенесут? Ты же знаешь, как это бывает.
Она не поехала. Написала Зое, что не получится. Зоя ответила коротко: «Понятно» — и больше не звала.
***
В июне заболела нога у Бориса — врач прописал покой и компрессы трижды в день. Валентина делала компрессы, приносила еду в комнату, читала ему вслух — он любил исторические книги. Три недели она почти не выходила из квартиры.
Позвонила Ирина — узнала про ногу, посочувствовала отцу, потом сказала:
— Валентина Сергеевна, хорошо, что вы рядом. Мы бы приехали, но у меня сейчас на работе совершенно невозможная ситуация. Вы уж поберегите его.
— Конечно, — сказала Валентина.
— Вы такая молодец. Папа говорит, что без вас пропал бы.
После этого разговора она долго сидела у окна. За окном был тёплый июньский вечер. Она думала о том, что Борис ни разу не сказал ей лично, что без неё пропал бы. Дочерям — сказал. Ей — нет.
***
Осенью Валентина заболела сама. Обычная простуда — температура тридцать восемь, горло, голова. Она встала утром, поняла, что плохо, и легла обратно.
В девять часов в спальню заглянул Борис.
— Валь, завтрак готов?
— Боря, я заболела. Температура.
Он помолчал.
— Высокая?
— Тридцать восемь. Мне нужно полежать.
— А обед кто будет делать?
Валентина посмотрела на него. Он стоял в дверях в халате, смотрел озабоченно — но озабоченность была не о ней.
— Не знаю, Боря, — сказала она тихо. — Наверное, никто.
Он поворчал, ушёл на кухню — она слышала, как он там звенит посудой, недовольно и шумно. Потом позвонил Ирине. Валентина лежала и слышала через стенку:
— Ирочка, тут Валя заболела. Не знаю, что делать.
Ирина что-то отвечала. Потом Борис позвонил Татьяне. Та тоже что-то говорила — успокаивала, видимо.
Никто не зашёл к Валентине спросить, как она.
К вечеру температура немного спала. Валентина встала, выпила таблетку, сделала себе чай — и заодно приготовила Борису ужин. Потому что привыкла. Потому что если не она, то никто.
***
В ноябре она нашла свой старый дневник.
Разбирала антресоль — перевозила часть вещей из сданной квартиры. В коробке с книгами оказалась тетрадь в клетку, синяя, с потрёпанными углами. Она открыла наугад и увидела запись трёхлетней давности, сделанную ровным почерком, каким пишут что-то важное:
«Хочу заботиться о ком-то и чтобы заботились обо мне».
Она перечитала дважды.
Заботиться о ком-то — это получилось. Это у неё есть. Таблетки в восемь утра, компрессы трижды в день, суп к часу, врачи, аптеки, чистые рубашки, закрытые окна, правильно лежащие вилки.
Но о ней по-прежнему никто не заботился…
Она закрыла тетрадь и долго сидела на полу среди коробок.
***
Решение пришло не сразу — оно зрело несколько недель, тихо и неотвратимо, как что-то, что давно уже было решено, просто ещё не произнесено вслух. В декабре Валентина позвонила сыну и попросила его приехать. Он приехал в пятницу — большой, бородатый, удивлённый.
Они сидели на кухне, пока Борис смотрел телевизор в комнате. Валентина говорила тихо и ровно. Сын слушал, не перебивал. Потом сказал:
— Мам, ты уверена?
— Уверена.
— Ты пробовала с ним поговорить?
— Несколько раз. Он не слышит. Или не хочет слышать — я уже не понимаю, что хуже.
Сын помолчал.
— Тогда едем. Квартира свободна, съёмщик выехал. Я помогу перевезти вещи.
Валентина кивнула. Впервые за долгое время почувствовала что-то похожее на облегчение.
Борису она сказала в субботу утром — спокойно, без слёз и без длинных объяснений. Он смотрел на неё так, как будто не понимал слов.
— Как — уходишь? Куда?
— Домой. В свою квартиру.
— Но мы же женаты.
— Да. И я пока не говорю о разводе. Я говорю о том, что мне нужно пространство. И что наш брак стал работой — для меня. Только для меня.
Борис растерялся, потом рассердился, потом позвонил Ирине.
***
Ирина перезвонила Валентине через час. Голос был встревоженным и одновременно твёрдым.
— Валентина Сергеевна, папа звонил. Что происходит?
— Я объяснила ему. Мне нужно вернуться домой.
— Но почему? Что случилось?
— Ирина, я устала. Я ухаживаю за вашим отцом как сиделка, а не живу с ним как жена. Мне нужно было сказать это раньше — я молчала. Теперь говорю.
Но папа без вас не справится!
— Я понимаю, — сказала Валентина. — Именно поэтому я прошу вас приехать. Хотя бы на время.
Пауза.
— У меня работа, Валентина Сергеевна. Я не могу просто взять и приехать.
— Я тоже не могла просто взять и остаться. Но осталась. На полтора года.
Позвонила Татьяна — через двадцать минут после Ирины. Говорила мягче, но смысл был тот же.
— Валентина Сергеевна, вы же понимаете, что папа пожилой человек. Ему нужна помощь. Вы же сами согласились, когда выходили замуж.
— Я соглашалась быть женой. Не сиделкой.
— Но это одно и то же, когда человек в возрасте...
— Татьяна, — перебила Валентина спокойно. — Мне тоже шестьдесят три года. Я тоже человек в возрасте. И обо мне никто не заботится. Совсем. Ни ваш отец, ни вы. Я лежала с температурой в июне — никто не зашёл спросить, как я. Борис беспокоился об обеде.
Татьяна молчала.
— Я не враг вашему отцу, — продолжила Валентина. — Я готова помогать. Но не двадцать четыре часа в сутки в одиночку. Это не брак. Это служба.
— Вы эгоистичны, — сказала Татьяна.
— Может быть, — ответила Валентина.
Она попрощалась и положила трубку.
***
Сын приехал в воскресенье на машине. Борис сидел в кресле и демонстративно смотрел в сторону, пока Валентина собирала вещи. Перед выходом она зашла к нему.
— Боря, номер врача ты знаешь. Таблетки на неделю вперёд я разложила по контейнерам, подписала. Девочки обещали приехать.
Он не ответил.
— Я не желаю тебе плохого, — сказала она. — Правда.
Он повернулся. Лицо у него было старым и растерянным — может быть, впервые она видела его таким.
— Зачем ты так, — сказал он тихо. — Я думал, у нас всё хорошо.
— Ты думал, потому что тебе было хорошо, — сказала Валентина. — А у меня спросить — не приходило в голову.
Она вышла. Сын нёс коробки. За окном был серый декабрьский день, сухой и холодный.
Когда машина тронулась, Валентина смотрела в окно и думала о той записи в дневнике. «Хочу заботиться о ком-то и чтобы заботились обо мне». Одна половина сбылась. Вторая — нет.
Интересно, это ещё можно было изменить?