На аэродроме ходила байка про курсанта, который перехитрил собственного инструктора. История про По-2, страх посадки и запасную ручку, которая чуть не довела до инфаркта.
Запах касторового масла бил в нос так, что слезились глаза. Кто летал на По-2, тот знает: этот самолёт пах как аптека, ревел как трактор и прощал почти всё. Почти.
Я расскажу тебе историю, которую слышал ещё курсантом от "дедушек русской авиации". Её передавали из уст в уста, как анекдот. Но те, кто знал участников, клялись: всё было именно так. До последней детали.
Курсанта звали Лёнька Дорохов. Парень из Саратова, худой, длинный, с вечно удивлёнными глазами. Руки у него были золотые. Он мог разобрать и собрать двигатель М-11 с закрытыми глазами. Теорию знал лучше всех на курсе. Аэродинамику цитировал наизусть, будто стихи Есенина.
Но вот с посадкой у Лёньки не ладилось.
Инструктором у него был капитан Фёдор Игнатьевич Сомов. Мужик крепкий, загорелый до черноты, с такими усами, что их видно было из второй кабины. Сомов летал ещё в финскую, имел орден и контузию. Голос у него был как у паровозного гудка, и терпения хватало ровно на три неудачных захода.
А Лёнька умудрялся испортить все три.
- Первый заход: высоко выравнивает. Самолёт плюхается, подпрыгивает "козлом". Сомов хватает ручку, исправляет.
- Второй заход: Лёнька зажимается, тянет на себя слишком рано, По-2 задирает нос и начинает сыпаться. Сомов снова берёт управление.
- Третий заход: вроде всё нормально, планирование ровное, высота правильная, но в последний момент Лёнька дёргает ручку, и самолёт плюхается с такой силой, что у Сомова лязгают зубы.
После полётов Сомов вылезал из кабины красный, как варёный рак, и шёл курить к ангару.
Вот что интересно. Когда Сомов придерживал ручку управления из задней кабины, Лёнька сажал идеально. Мягко, точно, с выдержкой. Будто другой человек садился за штурвал. Но стоило инструктору отпустить ручку и дать курсанту полную свободу, начинался цирк.
Сомов не мог понять, в чём дело. Парень чувствует машину. Руки помнят. Но как только осознаёт, что он один, что-то щёлкает в голове и всё летит к чертям.
Страх. Обычный человеческий страх.
Ты когда-нибудь ездил на велосипеде, а кто-то сзади держал седло? Пока держит, ты едешь ровно. Отпустил, и ты уже в канаве. Потому что дело не в руках. Дело в голове. В уверенности. В той секунде, когда ты знаешь, что сзади никого нет и вся ответственность только на тебе.
С Лёнькой было именно так.
Сомов пробовал всё. Орал. Уговаривал. Объяснял спокойно. Рисовал схемы посадки на песке палочкой. Давал Лёньке сидеть в кабине на стоянке и «сажать» самолёт вхолостую, работая ручкой и педалями. Лёнька делал всё безупречно.
А в воздухе повторялась та же история.
Сомов начал сомневаться. Может, парень не лётчик? Бывает. Не каждый, кто мечтает о небе, создан для него. Но выгнать Лёньку рука не поднималась. Потому что когда Сомов чуть придерживал управление, буквально двумя пальцами, Дорохов садил машину так, что старые лётчики на стоянке кивали одобрительно.
В парне был талант. Где-то глубоко, под слоем страха, сидел настоящий пилот.
***
Тот самый разговор случился вечером, после очередного дня полётов. Сомов сидел на перевёрнутом ящике у ангара, курил папиросу и жаловался двум товарищам. Один был инструктор Петренко, второй, старший лейтенант Гуляев, техник звена.
Сомов затянулся так, что папироса затрещала, и сказал:
«Не знаю, что делать с Дороховым. Когда я придерживаю ручку, у него всё отлично. Как только отпускаю, ничего не получается. Руки у парня есть. Голова есть. Но посадить самостоятельно не может».
Петренко, мужик с чувством юмора, хлопнул себя по колену и засмеялся.
«Федя, а ты сделай вот что. Сними ручку управления у себя в кабине. Покажи ему. И выбрось за борт. Никуда не денется, посадит. Ему деваться будет некуда».
Сомов поморщился. Глупость, конечно. Но Гуляев неожиданно поддержал.
«А что? В этом есть логика. Парень боится, что ты перехватишь. Что подстрахуешь. Он не верит себе, потому что знает: сзади есть кто-то, кто исправит. Убери эту возможность, и он будет вынужден справиться сам».
Сомов докурил, щёлкнул окурком в темноту и сказал: — «Подумаю».
Он думал три дня.
На По-2 ручка управления в кабине снималась. Это было конструктивной особенностью. Штатная процедура, ничего криминального. Но Сомов хотел большего. Он хотел, чтобы Лёнька увидел. Чтобы понял: всё, обратного пути нет. Сажай сам.
Психологический приём, если угодно. Грубый, авиационный, без всяких учебников по педагогике.
И Сомов решился.
Но вот чего он не учёл. На аэродроме стены имеют уши. Особенно курсантские. Казарма, столовая, курилка, это единый информационный организм. Секрет, произнесённый вслух в радиусе ста метров от казармы, через сутки становится достоянием всех.
Лёнька узнал.
Как именно? Есть две версии. По одной, Гуляев рассказал технику Сёмину, а тот, проверяя Лёнькин самолёт перед полётом, проболтался. По другой, Петренко упомянул эту идею в присутствии курсанта Волкова, а Волков был Лёнькин друг и сосед по койке.
Впрочем, это неважно. Важно то, что Лёнька узнал. И что он сделал потом.
Он не испугался. Вот что удивительно. Ты бы подумал, что курсант, который и так боится посадки, узнав о таком плане, придёт в ужас. Побежит к командиру. Или заболеет. Или попросит перенести полёт.
Но Лёнька поступил иначе.
Он пошёл к техникам и попросил старую ручку управления. Сказал, что хочет потренироваться с ней на земле, привыкнуть к хвату. Никто не удивился. Курсанты часто брали что-то для тренировок. Ему дали ручку. Старую, чуть потёртую, но вполне рабочую.
Лёнька спрятал её в кабине. Положил справа, под сиденьем, примотал тряпкой, чтобы не гремела в полёте. И стал ждать.
Он ждал два дня. Первый лётный день Сомов работал с другими курсантами. Второй день отменили из-за ветра. На третий день наступила очередь Лёньки.
Утро было тихое, ясное. Ветерок с востока, градусов пять, не больше. Идеальная погода для учебных полётов. По-2 стоял на стоянке, поблёскивая лаком на крыльях. Лёнька обошёл машину, проверил расчалки, покачал элероны, заглянул в кабину. Ручка на месте. Запасная тоже.
Сомов подошёл, привычно хлопнул курсанта по плечу, и они полезли в кабины. Инструктор назад, курсант вперёд.
Мотор затарахтел. Запахло касторкой. Лёнька вырулил на полосу, дал газ, и По-2 побежал по траве, подпрыгивая на кочках, как весёлый щенок.
Взлетели.
В воздухе было спокойно. Лёнька набрал четыреста метров, сделал круг над аэродромом. Сомов сидел сзади, молчал. Связи между кабинами не было, только переговорная трубка, но в полёте ей почти не пользовались. Слишком шумно. Общались жестами.
Вот Лёнька развернулся на посадочный курс. Выровнял машину. Начал снижение.
И тут Сомов хлопнул его по плечу.
Лёнька обернулся. Ветер бил в лицо, очки залепило маслом, но он увидел достаточно. Сомов держал в руке ручку управления. Свою, из задней кабины. Снятую. Он показал её Лёньке, широко улыбнулся, мол, видишь? И швырнул за борт.
Ручка кувыркнулась в воздухе и исчезла где-то внизу, в зелёном поле.
По плану Сомова Лёнька должен был понять: всё, управление только у тебя, сзади никто не поможет. Деваться некуда. Сажай.
А Лёнька кивнул.
Спокойно кивнул, как будто всё шло по плану. Потом нагнулся вправо, пошарил под сиденьем, достал запасную ручку. Повернулся к Сомову. Показал.
И тоже бросил за борт.
Вторая ручка полетела вниз, вращаясь, как пропеллер.
Вот тут надо остановиться и объяснить, что именно произошло.
Лёнька вроде бы, подумал, что Сомов показывает пример. Делай как я. Вот ручка, она не нужна, бросай. Мол, летай без неё, доверяй себе. Символический жест.
А на самом то деле Сомов выбросил единственную ручку из своей кабины, чтобы Лёнька понял: инструктор больше не может вмешаться.
И когда Лёнька выбросил свою, запасную, Сомов на секунду не понял, что произошло. Потом до дошло...
Но у хитрого курсанта в передней кабине осталась штатная ручка. Рабочая. Самолёт управлялся нормально. Но Сомов то этого не знал. Он видел, как курсант бросил ручку за борт. И в его голове сложилась картина: обе ручки выброшены, самолёт никто не контролирует.
Три секунды Фёдор Игнатьевич Сомов, фронтовой лётчик с боевым опытом, испытал то, чего не испытывал даже над линией фронта.
Абсолютный, кристально чистый ужас.
Он хотел схватиться за ручку. Пусто. Рванулся вперёд, пытаясь дотянуться до передней кабины. Бесполезно. По-2 летел сам по себе, нос чуть опущен, снижение продолжалось.
А Лёнька сидел впереди и спокойно вёл машину на посадку.
Он не знал, что творится в задней кабине. Не знал, что Сомов побелел, как полотно. Что руки инструктора дрожали. Что Сомов пытался кричать в переговорную трубку, но ветер забивал слова.
Лёнька просто сажал самолёт.
И вот что удивительно: он сажал его идеально.
Высота двадцать метров. Скорость падает. Лёнька чуть подтягивает ручку на себя. По-2 выравнивается над полосой. Трава мелькает под колёсами. Пять метров. Три. Лёнька плавно добирает ручку. Самолёт касается земли основными стойками, мягко, почти нежно. Хвостовое колесо опускается. Пробег. Торможение.
И тишина...
Мотор тарахтел на малых оборотах, а больше не было ни звука. Лёнька зарулил на стоянку, выключил двигатель. Винт остановился.
Обернулся назад, чтобы получить оценку.
Сомов сидел в задней кабине неподвижно. Руки на бортах. Лицо серое. На лбу капли пота. Усы, которые всегда торчали бодро и молодцевато, обвисли.
Он молчал.
Подбежали техники. Гуляев заглянул в кабину, увидел лицо Сомова и крикнул: «Врача!»
Сомов поднял руку, мол, не надо. Медленно вылез из кабины. Постоял, держась за борт. Потом сел прямо на траву.
Лёнька вылез из передней кабины, подошёл, вытянулся по стойке смирно.
«Товарищ капитан, разрешите получить замечания. Посадку произвёл».
Сомов посмотрел на него снизу вверх.
«Дорохов», — сказал он хрипло, — «ты где вторую ручку взял?»
«Старую попросил у техников, товарищ капитан. На всякий случай, тут слухи ходили...».
«На всякий случай», — тихо повторил Сомов.
Он медленно встал, отряхнул галифе, посмотрел Лёньке в глаза.
«Слушай сюда, курсант. Замечаний нет, осадка отличная, но теперь беги отсюда, пока я тебя не пристрелил».
Лёньку сдуло. Сомов хотел закурить. Руки тряслись так, что спичка сломалась. Вторая тоже. Прикурил с третьей.
Петренко подошёл, спросил: — «Ну как?»
Сомов посмотрел на него долгим взглядом.
«Твоя идея, Петренко. Твоя. Я чуть не обо... поседел».
Петренко хмыкнул: — «Но посадил же?»
«Посадил. Как бог, понимаешь...».
«Ну вот, ая что говорил? Метод работает».
Сомов затянулся, выпустил дым и сказал тихо: «Если ты ещё раз предложишь мне что-нибудь подобное, я тебе эту ручку управления знаешь куда засуну?»
Петренко засмеялся. Гуляев тоже засмеялся. Через минуту смеялся и Сомов, хотя смех у него был нервный, с дрожью.
А теперь самое главное. То, ради чего я вообще рассказываю эту историю.
Лёнька Дорохов после того полёта стал сажать самолёт безупречно. Каждый раз. Без единого замечания. Как будто переключился какой-то тумблер в голове.
Сомов потом говорил: «Я не понимаю, что произошло. То ли он поверил в себя, то ли испугался так, что страх посадки стал смешным по сравнению с тем, что могло бы случиться. Но парень стал другим».
И в этом вся правда.
Страх, он ведь штука хитрая. Он живёт не в руках и не в ногах. Он живёт в голове. И победить его можно только одним способом: столкнуться с чем-то, что ещё страшнее. После чего прежний страх кажется ерундой.
Или, может быть, всё проще. Может, Лёнька впервые в жизни сделал что-то настолько безумное, что почувствовал себя хозяином ситуации. Не учеником, которого контролируют. А пилотом, который сам решает, что делать.
Кто знает.
Дорохов закончил училище с отличными оценками по технике пилотирования. Потом летал на Ил-2. Воевал. Вернулся. Про историю с ручкой рассказывал сам, посмеиваясь.
А Сомов? Сомов продолжал учить курсантов ещё долго. Но метод с выбрасыванием ручки больше никогда не применял. Категорически.
Когда его спрашивали почему, он крутил ус и отвечал: «Потому что в следующий раз курсант может притащить не запасную ручку, а запасного инструктора».
Я вспоминаю эту историю каждый раз, когда вижу, как кто-то боится сделать первый шаг. Неважно где: в авиации, в жизни, в работе. Страх сковывает не тело. Он сковывает решимость.
Иногда нужно выбросить ручку за борт. Свою собственную страховку. И обнаружить, что ты умеешь сажать самолёт. Всегда умел.
Просто не верил.
Тот По-2 давно стал историей. Фанера, перкаль, касторка, расчалки. Самолёт из другой эпохи. Но люди, которые на нём летали, были такими же, как мы. Со страхами, сомнениями и глупыми розыгрышами, которые иногда оказывались мудрее любого учебника.
А запах касторового масла... Он бьёт в нос, и ты сразу там: аэродром, трава, тарахтение мотора. И курсант Дорохов лезет в кабину, пряча под сиденьем запасную ручку управления.
С абсолютно невозмутимым лицом.