Много ли, мало ли места на земле, если мерить ее не верстами, а человеческим взглядом? От востока до запада — день пути для солнца. От полуночи до полудня — один вздох неба. А человеку все мало: он и землю измерит, и реки сосчитает, и звезды в решето пересыплет, лишь бы не сидеть спокойно на завалинке, слушая, как вода в колодце отзывается эхом на ведро.
Когда-то древний Сфинкс сидел над пропастью и мучил прохожих загадками. Серьезный был зверь, не чета нынешним: нынешний загадку в интернет выложит, лайков подождет и пойдет чай пить. А тот работал основательно — не отгадал, так сразу в ...
. И ведь загадка-то, если подумать, простая: утром человек на четвереньках ползает, днем ногами топает, вечером с палкой ходит и кряхтит на погоду. Но древние греки любили, чтобы все было трагично: чуть поумнел — и уже боги косо смотрят. Мол, нечего тебе, смертный, понимать слишком много.
В Элладе тесно было и горам, и мыслям. Солнце за скалу спряталось — и день кончился. Глянул направо — гора. Налево — море. Прямо — философ спорит. Назад — опять гора. Тут хочешь не хочешь, а будешь думать о судьбе, роке и прочих неприятностях.
Русская земля другая. Здесь небо так раскинулось, будто и само не знает, где ему край найти. Здесь солнце идет долго, лениво, с достоинством, словно хозяин по полям обходит хозяйство. И человек здесь вырос не каменный, не тесный — просторный. Оттого и загадка про восток и запад здесь звучит иначе. Не «сколько пройти?», а «сколько увидеть успеешь?».
Главное богатство русской земли — вода. Не золото, не нефть, не даже дачный участок у озера с мангалом и баней. Вода. Ключики, ручьи, речушки — вся земля будто живая сеть вен. Иной ключ так мал, что воробей чихнет — волна пойдет. А поди ж ты: из такого слабого дрожания потом вырастает река, по которой пароходы ходят и рыбаки байки рассказывают.
Русский человек возле ключа никогда равнодушно не пройдет. Обязательно что-нибудь соорудит: то срубик поставит, то ковшик из бересты приладит, то табличку прибьет: «Воду не мутить». Хотя рядом уже валяется три пластиковые бутылки и чей-то сапог сорок третьего размера. Потому что у нас странное отношение к природе: большое терпит, а малое жалко. Реку замусорим — и ладно. А вот родничок засорить — рука не поднимается. В нем что-то детское есть, беззащитное.
Да и леса у нас не просто леса. Они как стены. Европа строила крепости из камня, а Русь пряталась в ельниках. Лес кормил, грел, укрывал и путал врагов так, что иной захватчик входил бодро, а выходил задумчиво и без половины армии. Реки же были дорогами. Не автобанами, конечно: навигатор не скажет «через двести метров держитесь правее у коряги». Но зато по воде люди сходились, торговали, женились, ругались и снова мирились.
И все-таки не реки создали Русь.
Русь создало слово.
Вот где настоящее чудо. Для каждой вещи — свое имя. Для леса одно, для опушки другое, для болотца третье, а для болотца, которое вроде бы и болото, но еще не совсем, — четвертое. Попробуй переведи иностранцу разницу между «роща», «перелесок», «дубрава» и «чаща». Он заплачет и уйдет учить артикли.
Русское слово вообще устроено удивительно. Оно не просто называет — оно живет. «Ручей» журчит даже звуком. «Болото» чавкает. «Глухомань» сама себя произносит так, будто застряла между соснами. А слово «воля» — широкое, как поле под ветром.
Наверное, потому и держались люди друг за друга, что говорили одинаково о самом главном. Можно было цокать или окать, спорить, как правильно — «поребрик» или «бордюр», но слова «мать», «дом», «любовь», «тоска» понимали все.
И нет ничего сильнее памяти о месте, где впервые услышал эти слова.
Потом человек может уехать куда угодно: в столицу, за море, в стеклянные города, где кофе стоит как половина деревенской курицы. Но однажды ночью ему вдруг вспомнится: скрип крыльца, запах мокрой травы, речка за огородом, теплый свет в окне. И окажется, что вся огромная земля — от востока до запада — умещается в нескольких детских воспоминаниях.
Вот тогда и поймешь ответ на старую загадку.
Места на земле ровно столько, сколько способен вместить человек в сердце.