— Кир, мы тут с Олегом подумали. Мы решили: родителей надо в твою однушку. Им там покой, а нам в «трёшке» — простор. Жилплощадь освободится. Когда квартирантов выселяешь?
Жанна сказала это с порога, не разуваясь, прислонившись спиной к косяку. Майский день девяносто шестого, четверг, второй час пополудни. Кира стояла в коридоре своей малосемейки в Заречье, держала на плече Алёнку, дочка только что заснула после кормления. Шесть месяцев, режим жесткий, спать-просыпаться по часам. Любой громкий звук, крик до вечера.
— Жан, ты потише.
— Сонюшка моя, — старшая зашептала театрально, тряся сапогами на пороге. — Спит, ну спит, чудо. А я по делу. По важному, Кирок. Сядем?
Кира не успела ответить, Жанна уже прошла в кухню, открыла холодильник, вытащила оттуда полупустую банку сметаны и стала ложкой выскребать.
— Чего у вас в холодильнике-то пусто, — заметила она, не оборачиваясь. — Жируете на квартирантах?
В прихожей хлопнула дверь, пришёл Денис. Слесарь шестого разряда на Тульском оружейном, в синей спецовке с маслом на рукаве. Зарплату на заводе последний раз дали в марте, два месяца назад. Сейчас обещали к Дню Победы, не дали и в День Победы. Деньги Дениса и Киры в этом мае держались на одном, на трёхстах тысячах в месяц от съёмщиков теткиной однушки. Памперсы для Алёнки, по тарифу — целое состояние за пачку. Сухая смесь — почти полбюджета на коробку. Аптека, поликлиника, проезд на трамвае пятнадцатом.
— Здорово, Жан.
— Привет, привет. Я как раз про квартиру.
Кира опустилась на табурет с дочкой на руках. Алёнка во сне сморщила бровки, чмокнула губами.
— Жан, давай по-человечески. Какую квартиру?
— Ленкину… то есть твою. От тёти Тони. На Демидовской, дом семь.
— Знаю где.
— Слушай. У нас с Олегом ситуация. Лёшка в первом классе, Светке пять. Они с родителями в одной комнате уже три года. Я не могу. Не могу больше. Свекровь приходит — кошмар. Я уже не сплю.
Денис стянул спецовку, повесил у двери. Подошёл к раковине, открыл холодную, ополоснул руки. Не торопясь.
— Жан, а вы у мамы с папой сейчас сколько живёте?
— Семь лет. Я тебе говорю — Лёшке семь лет, мы с Олегом туда переехали, когда он родился. Думали — пока.
— А родители? — Кира передвинула Алёнку на другое плечо. — Где, по-твоему, родители будут?
— А в чём вопрос? — Жанна моргнула, искренне удивлённая. — Я же говорю: в твоей однушке. Папа на пятый этаж уже не поднимается, ему первый этаж нужен. У тебя дом-то новый, лифт пока работает, но всё равно — первый этаж самое то.
— Жан, у меня на Демидовской пятый этаж без лифта.
— Без лифта?.. — Жанна повисла на мгновение. — Ну ладно. Главное, что там тихо. Двор тихий, поликлиника рядом.
— Жан, — Денис обернулся от раковины, — ты сама-то у нас бывала?
— Я что, обязана? Главное — однушка. Мы родителей перевезём, потолки им побелим, обои свеженькие. А я в трёшке развернусь, дам детям комнату. Всем хорошо.
— Не всем, — тихо сказала Кира. — Нам с Денисом будет нечего платить за молоко.
— Так я ж буду! Я тебе те же самые деньги отдавать буду. Триста тысяч в месяц. Каждое первое число — на руки.
Денис вытер ладони полотенцем. Сел напротив Жанны. Слесарь, шестой разряд, лицо обветренное, плечи покатые.
— Жан, у тебя сейчас откуда триста тысяч?
— А у тебя откуда? — Жанна вскинулась. — Со своих квартирантов. И у меня будут — с того же дела. Кире плачу, родители у нас живут, всё крутится по-родственному. Мы ж семья.
— Жан, — Денис поднял глаза. — У вас с Олегом сейчас нет лишних трёхсот тысяч. Олег то на «копейке» крутится в частном такси, то на стройке у Сёмкина шабашит, то «себя ищет». Вы у мамы на хлеб занимаете. С каких шишей?
— Олег возьмёт вторую смену! Я на работу пойду!
— Куда?
— Куда-куда… в кассиры на рынок. Центральный рынок, там объявления висят.
Денис только посмотрел на неё. Кира крутила в свободной руке детскую соску.
— Жан, — сказала Кира шёпотом. — Когда тётя Тоня умерла в девяносто втором, мы все за столом сидели. Папин день рождения был. Тёть-Тонина однушка осталась без хозяев. И ты тогда сама сказала. Прямо за этим вот столом. «Кире пусть однушка от тётки достанется, она младшая, ей тяжелее будет с жильём. А мне родительская трёшка перейдёт потом — мне с мамой удобнее».
— Кирка, ну тогда — это тогда! — Жанна махнула рукой, и Кира увидела свежий ярко-красный лак на ногтях. Из ларька, рубль пятьсот тысяч за пузырёк. — Дети были маленькие. Сейчас выросли. Лёшке в школу собирать — это не шутка. Тетради, форма, портфель… Знаешь, сколько портфель стоит?
— Знаю.
— А я в трёшке как сельдь в бочке. Жизни у меня личной нет. Никакой.
Денис вздохнул. Тихо, в сторону.
Денис помнил это лучше Киры, хотя Кира была родственница. Они тогда только поженились, весна девяносто второго, в загсе у Привокзального, синее пальто Киры, букетик ландышей за две тысячи купонов. Купоны ещё ходили, рубль пах деньгами, но уже не пах хлебом.
Через полгода умерла тётя Тоня, сестра отца Киры и Жанны. Бездетная. Завод-инструменталка, выйдя на пенсию в восемьдесят восьмом, прожила недолго, спалила сердце на сменах. Однушка на Демидовской осталась, приватизированная за неделю до смерти, успели через нотариуса. Завещание тётя Тоня написала: племяннице Карине.
Алексей Михайлович, отец девочек, тогда крякнул: «Тонька-то моя как чувствовала. Кира у тётки вечно ночевала, та в ней души не чаяла».
Жанна за столом, Жанна тогда уже была замужем за Олегом, ходила беременная Лёшкой, сказала ровно то, что Кира потом цитировала: «Кире пусть однушка достанется. Я с родителями буду — мне удобнее, мама поможет с малышом. А потом, как родители… как родители — трёшка моя».
Так и записали. Не на бумаге, а в общем разговоре. Тогда это означало, навсегда.
И вот теперь Жанна, дожевав сметану из банки, сидела на чужой кухне и говорила Карине, отдай.
— Жан, мы не отдадим. Ты пойми.
— Я пойму, когда вы перестанете жадничать. Это родители!
— Родители живут у себя дома, — сказал Денис. — Их никто никуда не везёт.
— А я везу!
В кроватке заплакала Алёнка. Кира встала, понесла её в комнату, прикрыла за собой дверь. Жанна, обмякнув, посмотрела на зятя.
— Денис, ну ты-то меня пойми. Я ж не для себя. Я для мамы. Папа на пятом этаже задыхается.
— Жан, отец у вас живёт уже семь лет на пятом, никогда не жаловался. На рыбалку с отцом Митьки до сих пор ходит. Сама знаешь.
— Это пока. Он же пожилой.
— Жан.
— Ну ладно, — Жанна поднялась. — Я к маме поеду. Поговорю.
— Поговори.
Она вышла, грохнула дверью так, что в кроватке у Киры снова зашевелилась Алёнка. На пороге обернулась:
— Вы пожалеете.
Через неделю позвонила мать.
— Кирочка, ну приезжайте в субботу. Папа что-то стряпать собрался, его любимое — пельмени с грибами. Мы все соскучились.
Кира положила трубку и долго стояла у телефона на стене. Знала, мать звонит не сама. За ней стоит Жанна. Старшая «обрабатывает» Валентину Степановну каждый день, мать у них жалостливая, бухгалтер с двадцатью пятью годами стажа, всю жизнь сводила копейки и считала, что родня важнее правды.
В субботу пятого июня они с Денисом сели в трамвай пятнадцатый, потом в автобус ЛиАЗ до центра. Алёнку запеленали в шерстяной плед, несмотря на лето, утро было прохладное, в Туле такая весна, Май обманывает, зима возвращается. Жанна уже сидела за столом, в малиновом трикотажном костюме, в позе хозяйки. Олег рядом, с глазами уставшими, видно было, что вчера крутил баранку до утра. Дети, Лёшка и Светка, на ковре в зале, перед телевизором «Рекорд», с антенной из проволоки. По второй программе шло «Поле чудес», Якубович крутил барабан.
— Ну что, обсудили? — начала Жанна вместо «здравствуйте». — Когда квартирантов выселяете?
Денис снял куртку, повесил на крючок. Не торопясь.
— Жан, мы не обсудили. Мы решили.
— А я уже бригаду нашла. Маляры от моих знакомых, обои свеженькие в полоску. Дёшево возьмут — двести тысяч.
— Бригаду найди тем, кто тебя об этом просил.
Алексей Михайлович крякнул из кресла. Валентина Степановна замерла на кухне с половником в руках.
— Жан, — Кира положила Алёнку в перенесённую сюда люльку, поправила пелёнку. — Ты можешь снимать однушку, если хочешь. Сама. У нас в Заречье в любом доме сдают. Семьсот тысяч за двушку, триста за однушку. Снимай, переезжай, живи отдельно.
— А зачем мне снимать чужую? Если есть наша!
— Она не наша. Она моя.
— Ленкина, — Жанна повторила автоматически, потом тряхнула волосами. — Киркина. По бумагам. А по совести — семьи.
— По совести семьи мы тогда за этим столом всё уже разделили. Ты сказала — однушка моя, трёшка тебе. Я согласилась. Папа согласился. Мама согласилась.
— Это всё было до того, как Лёшке надо в школу!
— Жан, у меня дочь полугодовалая. Без памперсов и смесей. На что я её буду содержать, если мы у тебя триста тысяч раз в месяц будем ловить?
— На зарплату Дениса!
— Зарплату Денису не выдают с марта.
Лицо Валентины Степановны дрогнуло. Она поставила половник.
— С марта? — переспросила мать.
— С марта, — кивнула Кира. — Двенадцатого числа последний раз дали — за февраль. Сейчас обещают за апрель, июнь на дворе.
В комнате наступила тишина. Только Якубович в телевизоре говорил: «Сектор «приз» на барабане!»
— Алёша, — мать обернулась к мужу. — Ты слышал?
— Слышал, — глухо сказал отец.
Жанна заёрзала. Поправила воротник.
— Мам, ну так это у всех. Денис не один такой. Кто на оружейном — все так. У Толика тоже…
— У Олега официально нигде, — отрезал Денис. — Жан, ты не путай.
Алексей Михайлович поднялся. Шестьдесят лет, кряжистый, мастер цеха в отставке. Подошёл к младшей дочке. Посмотрел на Алёнку в люльке.
— Маленькая совсем. Полгода-то всего.
— Полгода и две недели, пап.
Отец опустился на стул рядом. Тяжело. Повернулся к старшей дочери.
— Жанна, — сказал ровно. — Никуда мы с матерью отсюда не поедем.
— Пап!
— Нам тут хорошо. Тридцать лет тут живём. Поликлиника на углу, друзья в подъезде, отец Митьки с пятого этажа на скамейку каждый день выходит — мне с ним интересно. Никуда не поеду. И мать не повезу.
— Пап, ты не понимаешь!
— Я понимаю, дочка. Ты сейчас Кирку на изнанку выворачиваешь. И мать прикрытием делаешь.
— Я о вас же забочусь!
— О себе ты заботишься. — Алексей Михайлович повернулся к жене. — Валя, ставь пельмени. Кира с Денисом приехали, давайте ужинать.
Жанна вспыхнула. Вскочила, опрокинув стул.
— Да как ты!.. Папа, ты же всю жизнь меня… ты ж старшую всегда!.. — Она задохнулась, повернулась к Карине, вцепилась взглядом в её сумку, висящую на спинке стула. — Ключи давай! Хотя бы покажи мне эти ключи!
Жанна метнулась, рванула сумку. Кира едва успела перехватить, сумка раскрылась, на пол посыпалось: соска, пачка влажных салфеток, перчатка детская одна, ключи на брелке-божьей коровке. Жанна нагнулась за ключами. Кира наступила сапогом на брелок.
— Жан, не позорься.
— Сама ты!.. — Жанна выпрямилась, посмотрела на отца, на мать, на Киру. — Все! Все против меня!
— Никто против тебя. Просто — нет.
Олег молча встал, взял жену за локоть.
— Жан, поехали.
— Куда?!
— Домой. К матери твоей, к Валентине Степановне. Там переночуем.
Жанна вырвала локоть. Прошла мимо Алёнкиной люльки, на секунду задержалась, посмотрела на племянницу. Потом, ни слова не сказав, вышла в коридор. Хлопнула дверью.
Через месяц Жанна пришла к Кире одна. В руках, коробка «Вечернего звона» за двадцать четыре тысячи рублей, такие в Сбербанке на углу продавали через ларёк.
— Кир, ну хватит. Погорячились. Я тут подумала — пополам аренду. Я вам половину, половину — на родителей, на ремонт у них в трёшке. Все при деле.
Кира смотрела на конфеты. Алёнка ползала по ковру. Денис был на смене, обещали выдать наконец зарплату за апрель.
— Жан, иди домой. Тема закрыта.
— Ленка-Кирка, ну ладно тебе.
— Иди.
— Ну и подавись ты этими копейками! — Жанна швырнула коробку на тумбочку, рассыпались конфеты. — Посмотрим, как ты запоёшь, когда тебе помощь понадобится! Никто не придёт!
Она ушла. Дверь хлопнула, Алёнка заплакала. Кира подняла дочь, посадила на колени, дала бутылочку. Конфеты так и лежали на тумбочке до вечера. Денис, придя со смены, сметнул их в корзину. Молча.
Прошёл год. Девяносто седьмой шёл к лету. Алексей Михайлович в трёшке потихоньку клеил новые обои, сам, своими руками, не слушая жалоб старшей. Валентина Степановна вышла во двор с подругами на лавочку, в первый раз за зиму, отец её туда вывел под руку. Жанна в трёшке притихла. Не потому, что простила, потому, что отец впервые в жизни сказал ей «нет» и она поняла: если ещё раз перейдёт черту, её попросят. Олег нашёл новое дело, стал «продюсировать» одноклассника, который якобы открыл фирму по продаже сотовых телефонов, у того ничего не вышло, но Жанна снова при деле.
Кира и Денис продолжали сдавать однушку на Демидовской. Денис в сентябре получил всё, что задолжали с марта, заводу влили государственный заказ. Алёнка пошла. Поликлиника в Заречье. Молочный «На Революции». Памперсы по тарифу. Жанна позвонила один раз в ноябре, попросить миллион в долг до конца недели. Кира сказала, что нет лишних. Жанна сказала «ну ладно». Положила трубку.
Поступили бы так же на месте Киры, отказали бы родной сестре, или согласились бы по-семейному? Я бы сама, наверное, держалась бы до последнего. И всё равно сомневалась бы потом. Подпишитесь на канал, здесь чужие странные случаи из той жизни, неожиданные повороты, узнаваемые ситуации. То, что у нас у всех было.