- Что, прям так и сказала твоей маман? Вам надо - вы и рожайте? - уточнил друг, давясь смехом и представляя картину семейной драмы с элементами жёсткой сатиры.
Дима смотрел на него через узкий столик пристанционного кафетерия и хотел запустить в друга своим утренним круассаном. А заодно и выплеснуть на него кофе. Ржёт он, смешно ему...
- Ну да, прям так и сказала. Сколько раз повторять? - ответил он раздраженно.
- Я могу слушать это вечно, братан.
В кафетерии была обычная утренняя толкучка. Всего четыре столика у окна. И очередь из хмурых, не выспавшихся офисных работяг, от которых, впрочем, приятно пахло, по-столичному.
- Рад, что ты доволен. Может теперь станешь меньше завидовать, что за меня вышла "молодая упругая тёлочка". Ведь так ты о ней отзываешься.
Друг, по всей видимости, заметил на лице Димы слишком явную желчь и смягчился.
- Да сдались тебе эти дети? У тебя еще в запасе лет десять. Хоть в пятьдесят родишь. Гуляй себе спокойно, наслаждайся свободой. Девчонке двадцать пять всего, кто в таком возрасте теперь рожает? Она сама дитё. Эти футболочки её с микки маусами, всё розовенькое, пирсинг где попало... Но попка зачётная, - сказал друг и глаза его потеплели.
- Слушай, я бы попросил! - взмахнул рукой Дима.
- Ладно, ладно, уже и подразнить нельзя. Ой! Электричка наша через пятнадцать минут, давай выходить.
Моросил в лицо мелкий, почти невидимый дождик. Они быстро скрылись в помещении обновленной станции. До самой платформы Дима не проронил ни слова. Все думал о вчерашнем... Честно - не ожидал от жены такой категоричности. Эту тему они как-то не обсуждали...
Нет, он конечно знал на ком женился. Поколение вечных инфантилов, которым только дай. Как их там? Зумеры? Зато как умеют отстаивать свои границы! Это у них не отнять.
Дима сидел на жесткой пластиковой сидушке и смотрел в запотевшее окно, за которым тянулись дачные заборы и покосившиеся березы.
Кире двадцать шесть. Ему тридцать восемь. Разница не катастрофическая, но иногда она давала о себе знать как ноющая боль в пояснице. Не физическая — экзистенциальная. Он ловил себя на мысли, что смотрит на ее поколение как зоолог на необъяснимую, но красивую популяцию. Они выросли в мире, где всё можно было заказать с доставкой и отменить одним кликом. Работу, отношения, настроение. Они не помнили, как договаривались о встречах без мобильников, не ждали писем по две недели, не терпели. Особенно — не терпели.
Кира не терпела ничего, что посягало на ее территорию. «Мои часы, мой нос, моя жизнь, мое тело, мои мечты» — эта мантра звучала в каждом ее движении. И Дима, прагматик до мозга костей, в глубине души даже завидовал этой легкости. Он в свои тридцать восемь уже устал. Устал оправдываться, подстраиваться, терпеть начальника, терпеть бывшую, которая пила его кровь через алименты много лет, а потом случайно выяснилось, что дочь-то не от него! Вот хохма была! Дима поверить не мог, и девчонку эту, дочку то бишь, все равно любил. И деньги давал. А Кира не терпела ничего. И за это он ее, наверное, и полюбил.
Но эта история с детьми… Здесь он был согласен с матерью. Не полностью, нет. Не в той грубой, совковой форме «рожай немедленно». А в сути. Кире пора. Двадцать шесть — не шестнадцать. Тело молодое, здоровое, чего тянуть? А блогерство? А актерство? Тысячи девчонок сейчас мечтают «стать инфлюенсерами», снимают сторис, пляшут в рилс. И одна из них — его жена. Красивая, дерзкая, с серебряным колечком в брови и маленькой звездочкой над губой. Он и сам ловил себя на мысли, что стесняется показывать ее своим солидным партнерам. Не потому, что она глупая — нет, Кира была острой, как бритва. А потому, что она говорила слишком громко, смеялась слишком искренне.
Но история их отношений была короткой, яркой и похожей на вспышку. Они встретились в магазине азиатской лапши, куда Дима зашел от скуки. Кира подошла к нему и сказала: «Вы мне напоминаете моего любимого актера дубляжа. Могу я вас сфотографировать?» Он растерялся. Потом они пили бабл-ти, и она рассказывала, как хочет уехать в Корею на стажировку, но не знает языка. Через две недели он уже оплатил ей курсы. Через месяц она переехала к нему, притащив чемодан розовых вещичек и три килограмма косметики. Через три — он сделал предложение. Свадьба была тихой, без родителей Киры (они живут во Владивостоке и были категорически против). Дима тогда подумал: «Свобода. Наконец-то. Молодая, горячая, никаких обязательств. Друзья уже обзавидовались». Как же он ошибался. Обязательства приняли форму маленьких колечек в ее лице и больших — в ее амбициях.
А вчера они зашли к его матери. И поначалу всё шло хорошо.
Маргарита Павловна, невысокая крепкая женщина с «кирпичом» седых волос и привычкой командовать даже чайником, встретила их на пороге своей хрущевки вполне приветливо.
— Дорогие мои! А Кира-лапушка! Проходите, раздевайтесь, я стол накрыла.
Они сели за круглый стол под абажуром. Скатерть с бахромой, вишневое варенье собственного приготовления, торт «Прага» из кулинарии. На стене — портрет отца Димы. Он был военным. Девятое мая. Традиция.
— Ну, детки, с праздником. С Днем Победы. Мирного неба, и чтоб никакой войны. Скорей бы эта вся тягомотина нынешняя закончилась, Господи...
Выпили по первой. Потом Маргарита Павловна плеснула себе кагора еще. И еще. С каждым глотком ее улыбка становилась масленее, а взгляд — цепче.
— Дим, а ты чего такой худой? Кира тебя не кормит?
— Кормит, мам, всё нормально.
— А я вот смотрю на вас и думаю. Счастье — это когда внуки по полу ползают. А у тебя уже дочка взрослая, от той, от стервы. Но эта — не считается, она далеко и сама по себе, и вообще не твоя по крови. А мне хочется маленького рядом. Дим, тебе пора отцом становиться. Настоящим.
Дима положил вилку.
— Мам, давай не сейчас.
— А когда? Мне шестьдесят пять. Я не вечная. Кира, милая, ты когда собираешься?
Кира подняла глаза. В них уже загорелся ледяной огонь.
— Не знаю, Маргарита Павловна. Планов пока нет.
— Ну как же нет? Ей пора! — мать перевела взгляд на Диму, как будто он был ее союзником. — Ты посмотри на нее, молодая, красивая, чего тянуть? Материнство тебя только украсит, девочка. Заставит повзрослеть. Избавит от этой всякой дури.
— От какой дури? — голос Киры стал тихим. Опасным.
— Ну, от этих… мечтаний. Блогером стать, актрисой. Вся эта чушь, прости Господи. Сидишь в телефоне сутками, себя снимаешь. А надо — семья, дети, дом. И перестанешь себя уродовать этими идиотскими колечками. Нос проколот, бровь проколота — красота? В церковь зайти стыдно.
— Мама, прекрати, — сказал Дима, чувствуя, как пол уходит из-под ног. Он схватил мать за руку. — Ты выпила лишнего. Давай остынь.
— А чего прекращать? Я правду говорю! Она тебя недостойна, Дим. Ты мужик взрослый, солидный, а она… она же дитё! Пирсинг этот, юбочки короткие. Я уж молчу про эти ее танцы на камеру.
Кира медленно выпрямилась. Встала. Щеки ее пылали, но голос был спокойным, как лезвие скальпеля.
— Маргарита Павловна. Спасибо за чай. За торт — отдельное спасибо. Насчет моего тела и моего лица — решаю только я. Насчет детей — решаем мы с Димой, когда я… когда мы будем готовы. Если будете настаивать, я уйду прямо сейчас. А насчет того, достойна я вашего сына или нет — это уже не вам судить.
Дима дернулся:
— Кира, сядь.
— Нет. Я сказала всё.
Маргарита Павловна подалась вперед, лицо ее покраснело, глаза налились обидой и кагором.
— Вот, Дим, видишь? Грубиянка! А еще воспитание. Мы в ее возрасте против старших пикнуть не смели, и детей растили, а она… «границы» строит.
— Вам надо — вы и рожайте! — твердо сказала Кира, беря со стола свою сумочку. — Спасибо за вечер.
— Что-о?! — мать аж привстала.
Дима почувствовал, как в голове что-то щелкнуло. Он хотел мать успокоить, дернул ее за рукав, сказал «мам, хватит, правда, мы это обсудим дома». Но внутри, глубоко-глубоко, шевельнулось темное. Он был согласен. Не с формой, а с содержанием. С тем, что Кира инфантильна. Что блогерство — это дурость. Что колечки в лице — действительно выглядят странно для женщины, которая могла бы быть матерью его ребенка. И эта его внутренняя измена сквозила в неверном слове, в слишком мягком тоне, в том, как он не сказал матери главного: «Это наша жизнь. Не лезь».
Кира это прочла. Она всегда читала его.
Она вылетела в прихожую, натянула плащик, даже не застегнув. Дима бросился за ней.
— Кира, стой! Она прошлого поколения, выпившая, ну…
— Она твоя мать. И ты с ней согласен. Я вижу, Дима. Не ври.
— Я не согласен!
— Ты не защитил меня. Ты сказал «мам, прекрати». Ты не сказал: «Мам, заткнись, это моя жена». Ты не сказал, что мои мечты имеют значение. Ты промолчал.
Она выскочила на лестничную клетку. Дождь хлестал в разбитое окно подъезда.
Дома они не разговаривали. Кира молча сняла пиджак, прошла в спальню, закрыла дверь. Дима остался на диване в гостиной. Он слышал, как она задвинула задвижку. Потом — тишина.
Он лег на диван, укрылся пледом, который она вязала сама — нелепым, из толстой розовой пряжи, с дырками. И долго смотрел в потолок. Заснул кое-как. Утром Кира быстро собралась и смылась на весь день к подругам. Или Бог знает куда. Трубку не брала, Дима звонил пару раз, а писать сообщения он не стал. Вернулась поздно. Опять сыграли в молчанку. Зашибись выходные прошли!
А утром сбежал на электричку, позвонил Андрею - тот тоже вышел из дома. Работали они в одном месте, поэтому и ездили компанией.
Весь день Дима сидел как на иголках. Перед глазами стояло лицо Киры — не злое, а закрытое. Как дверь в спальне, которую она задвинула изнутри. Он перебирал в голове слова примирения, отбрасывал их, пробовал новые. «Прости» — слишком плоско. «Я был не прав» — а был ли? В душе он всё еще считал, что мать кое в чем права. Но Кира… Кира не заслужила того, чтобы её мечты называли «чушью» и «дурью». Он написал ей три сообщения, стер, написал четвёртое — «Как ты?» — и тоже стер.
В обед он не пошел в столовую, пил кофе на рабочем месте, глядя в монитор. А потом услышал смех.
Три девчонки из отдела маркетинга столпились у кулера. Одна из них, Алиса, с радужными прядями и огромными круглыми серьгами, размахивала перед подругами чем-то розово-голубым.
— Ну вы посмотрите! Третий раз беру, только забрала с пункта выдачи. Гениально же!
— Что там? — не выдержал Дима. Он подошел поближе, стараясь не выглядеть как старый хрыч, которому всё равно не понять.
— Губки для посуды! — Алиса повернула к нему то, что держала в руках. И Дима увидел две забавные штуки: в виде цветка, с дырочками глазок и нахально улыбающимся ртом.
— В глазки просовываешь пальцы, когда нужно вымыть стакан, — объяснила Алиса. — Очень удобно. А ртом очищаешь вилки и ложки. Она в холодной воде твердеет — оттирает пригоревшее. В теплой становится мягкой. И бактерии не размножаются, она полностью промывается. Хватает надолго, я вам говорю.
Девчонки захихикали, тыча пальцами в розовую рожицу.
Дима смотрел на эту губку и чувствовал, как что-то теплое и безнадежно дурацкое шевелится в груди. Розовая. Глазки. Ротик. Кира оценит. Точно оценит. Она любила такие бесполезные с мужской точки зрения вещи — смешные носки с авокадо, кружку в виде капибары, магнит в виде хлеба. А эта губка была еще и полезной. Бинго.
Он отозвал Алису к окну, понизил голос.
— Слушай… У меня дома небольшой… кризис. Поссорились с женой. Отдай мне эти губки, а? Я тебе деньги.
— А зачем вам губки? — Алиса удивилась, но глазки у неё загорелись.
— Девушке… жене. Подарок. В дополнение к цветам. Она такое любит.
— Ой, это мило! — Алиса протянула ему обе губки. — Да забирайте, я еще закажу.
Дима достал из кармана деньги, сунул ей в ладонь, поблагодарил и спрятал губки в ящик стола. До конца рабочего дня он смотрел на часы каждые пятнадцать минут.
Ровно в шесть он сорвался с места, схватил куртку и понесся вниз, перепрыгивая через две ступеньки. На улице всё так же моросило, но теперь он этого почти не замечал. В двух кварталах от офиса, у перехода, стоял маленький цветочный киоск, весь в зелени и ярких пятнах. Дима толкнул дверцу — колокольчик звякнул — и выпалил продавщице:
— Мне букет. Самый красивый. И много розового.
Он открыл дверь квартиры тихо, как вор. Сердце колотилось где-то в горле. В прихожей горел тусклый ночник, пахло Кириными духами — сладкой ванилью и чем-то цветочным. В спальне под дверью пробивалась полоска света.
«Давай, Димка, не трусь», — сказал он себе. И тут же подумал: «Господи, что я делаю. Мне тридцать восемь лет».
Он достал из пакета розовую губку. Надел её на два пальца — указательный и средний — так, что глазки оказались сверху, а нахальный ротик снизу. Вторую сунул в карман для подстраховки.
Подошел к двери спальни. Постучал.
— Кир?
Молчание. Идеальное, обидчивое, женское молчание, которое страшнее любых слов.
— Кир, я знаю, что ты не спишь. Я… я пришел мириться. Не один.
Пауза. Он услышал, как она села на кровати.
— Что значит «не один»? — голос глухой, настороженный. — Ты мать привел?
— Боже упаси. Нет. Ты открой… ну, хотя бы приоткрой. Я не зайду. Только руку просуну.
Долгая, долгая тишина. Потом щелкнула задвижка, и дверь приоткрылась на пять сантиметров. В щели блеснул Кирин глаз — уставший, но уже не ледяной, а скорее устало-вопросительный.
И в эту щель Дима просунул руку.
Точнее, не просто руку. Губку. Розовую рожицу с огромными глазками и бантиком, которая смешно торчала на его пальцах.
— Здрасьте, — сказал Дима чужим, тоненьким голосом. — Я Мойка. Мойка-Говорушка. Я пришла от мужа вашего, от Димы. Он там, за дверью стоит, бледный весь и трясется. Велел передать, что ему очень стыдно.
Из-за двери не донеслось ни звука.
Губка зашевелила пальцами-глазками.
— Он говорит, что был дурак. Круглый. И не защитил вас перед своей мамой, за что очень-очень извиняется. Ещё он говорит, что вы самая красивая, самая талантливая и что ваши мечты — это не чушь. А колечки вам очень идут. Особенно в брови.
— Он так сказал? — голос Киры дрогнул. Но в нем уже прорезалась нотка — та самая, смешливая, которую Дима так любил.
— Сказал-сказал! Я ж Говорушка, я врать не умею. Ещё он говорит, что если вы его простите, он купит вам целых три таких губки. И вообще — что хочешь. Хочешь, в Корею полетим. Хочешь, курсы актерского мастерства.
— Врёшь ты всё, Мойка, — сказала Кира, и дверь приоткрылась чуть шире. Дима увидел её всю — в своей длинной розовой футболке с Микки Маусом, босую, с растрепанными волосами. Но губы уже подрагивали от улыбки.
— А вот и не вру! — Губка сделала шаг на пальцах по воздуху. — Давайте выходите, Кира Сергеевна. Помиритесь уже. Мужчина нормальный, не пьющий, не курящий, с работой, с квартирой. А главное — любит вас. До зубного скрежета.
Тут Кира не выдержала. Она закрыла лицо руками, плечи её затряслись — Дима испугался, что она снова заплачет. Но из-под ладоней вырвался всхлип, который почти сразу превратился в смех. Сначала тихий, потом громче, потом совсем уж истерический.
— Ты похож на дурачка, — сказала она сквозь смех. — Но мне нравится!
Дима, воспользовавшись моментом, шагнул вперед, обнял её вместе с губкой, которая оказалась зажатой между ними. — Кир, прости. Я правда дурак. Я не должен был молчать. И не должен был думать про тебя то, что думал.
— А что ты думал? — она отстранилась, посмотрела в глаза. Серьезно так посмотрела, без смеха.
Дима вздохнул.
— Думал, что ты… ну, немножко инфантильная. Что блогерство — это так, баловство. Что детей тебе заводить противопоказано, потому что ты сама ребенок.
Кира слушала, не перебивая.
— Но это неправда. Ты не ребенок. Ты взрослая, сильная, ты умеешь отстаивать себя — лучше, чем я. И я вчера струсил. Струсил перед матерью, перед её старыми тараканами. А за спиной у тебя оказалась… эта. — Он поднял губку. — Ты прости меня, пожалуйста.
Кира перевела взгляд с него на губку, с губки на него. Взяла розовую Мойку-Говорушку в руки, покрутила.
— Глупая. Но милая, — сказала она. — Ладно. Прощаю. Но с одним условием.
— С любым.
— В следующий раз, когда твоя мать скажет про меня гадость, ты сам будешь говорить. Не губка.
— Обещаю.
Они стояли в проеме спальни, обнявшись, и Кира уткнулась носом ему в плечо. Помолчали. Потом она сказала тихо, почти шепотом:
— Дима. Ты про ребенка… знаешь, я не против.
Он замер.
— Вообще?
— Вообще не против. Но не сейчас. Я хочу еще пожить. Для себя. Лет пять. Попробую стать той, кем хочу. Если не получится — ну, значит не судьба. Но я попробую. А после тридцати — пожалуйста. Рожу тебе.
Он поцеловал её в макушку, пахнущую его шампунем — потому что своё закончилось неделю назад, а она ленилась купить.
— Договорились.
Утром Дима проснулся от запаха жареного хлеба и кофе. Киры рядом не было, простыня остыла. Он натянул джинсы и побрел на кухню, потирая глаза.
Кира стояла у раковины. В футболке Микки Мауса, но на этот раз с ярко-розовой резиновой Мойкой-Говорушкой на пальцах. Она мыла тарелку, при этом губка смешно кивала, открывала и закрывала свой нахальный рот.
— Доброе утро! — провозгласила Кира голосом Мойки. — Сегодня на завтрак: сырники от шеф-повара Киры и говорящий мойщик посуды в подарок!
Она сунула губку в стакан, пару раз провернула — и та, подчиняясь движениям пальцев, ловко прошлась по донышку. Потом губка «пожевала» вилку, изображая, что с удовольствием оттирает остатки яйца.
— Ты с ума сошла, — сказал Дима, улыбаясь.
— Нет, я актриса! — Кира поклонилась, не вынимая пальцев из губки. — Смотри, какая фактура. Вживание в образ. Оскар мне обеспечен. «Лучшая женская роль второго плана в номинации "Губка для посуды"».
Она засмеялась — звонко, по-настоящему, как до вчерашнего скандала. И Дима подумал, что подождать лет пять — это не так уж много. Что, может быть, за это время он научится быть смелее. А она научится быть чуточку серьезнее. Или не научится — и это будет даже лучше.
— Иди завтракать, — сказала Кира, вытирая руки. — Сырники стынут.
***
Забудьте про склад ненужных губок на кухне. Одна царапает, вторая не отмывает, третья через два дня начинает пахнуть — выкиньте всё это.
Я нашла одну. Которая заменила все.
Это ЧУДОГУБКА от BRANDFREE. Не просто забавная рожица, а умный инструмент. Намочил горячей водой — мягкая, как плюш. Нужно оттереть пригоревшее, но не поцарапать поверхность? Включите холодную воду — губка станет твердой. И оттирает всё до блеска без химии и усилий.
Материал инновационный. К нему не прилипают остатки еды, нет запаха, грязь полностью смывается водой — хоть в посудомойку. Обычные губки живут дней пять, а потом размочаливаются и дурно пахнут. Этих же губок хватит надолго.
Где пригодится? На кухне, в ванной, в авто, по дому. От хрупких бокалов до белой подошвы обуви — всё отмоет. Без царапин. Без особых усилий. Без химии.
Попробуйте!
Заказать Чудогубка BRANDFREE здесь
Реклама. ООО "Эпеко", ИНН 5752084510, erid: 2W5zFGuZ1e1