«Государь император, утвердив сего апреля журнал совещания, состоявшегося 1 апреля под личным председательствованием его величества, повелел…» – именно этими словами начинается директива Ставки о подготовке наступления, которое мы сегодня помним под именем Брусиловского прорыва.
Нет нужды в который раз пересказывать все перипетии той знаменитой военной операции, стартовавшей ровно 110 лет назад, 4 июня 1916 года. О ней давно написана масса книг и буквально горы статей. Сегодня лучше вспомнить иное – то, что русской исторической памятью зафиксировано не вполне чётко, а то и напрочь забыто. Вспомнить, как в Брусиловском прорыве наглядно отразились все недостатки и все достоинства нашего давно утраченного царства…
И начать придётся с юмора, пусть и горького. Конечно, грешно шутить над отечественной историей, но ведь иногда история шутит над нами сама. Действительно, самое успешное русское наступление Первой мировой войны, самый последний крупный успех Российской империи на военном поприще был случайно запланирован в «День дурака» или «День смеха». Традиция первоапрельской шутки уходит ещё в античность. Как свидетельствуют архивные документы, в первый день апреля любили пошутить и Пётр I и Екатерина II – однако последний царь с юмором дружил не очень. И стартовавшая 1 апреля 1916 года история сыграла с ним (да и со всей нашей страной) злую шутку…
Реально злой шуткой выглядит тот факт, что вошедший навсегда в историю Брусиловский прорыв совсем не планировался как нечто главное и грандиозное. Фронт генерала Брусилова должен был наносить лишь вспомогательный удар, или как писалось в той самой директиве со ссылкой на 1 апреля – «тревожа противника на всем протяжении своего расположения».
Главный удар должны были наносить совсем иные фронты и на иных направлениях. Но… не нанесли. И блестящий прорыв Алексея Алексеевича Брусилова завёл Российскую империю в стратегический тупик. Спустя 110 лет попробуем разобраться почему так получилось.
Потеря «самой красивой части России»
Общеизвестно, что Российская империя вступила в Первую мировую войну не готовой. Однако это едва ли может быть поставлено в упрёк – к такому конфликту, небывало яростному и затяжному, оказались не готовы все участники. После августа 1914-го все, и наши противники, и наши союзники по Антанте, с разной степенью эффективности бросились эту неготовность преодолевать.
Немцы, за счёт более развитой промышленности и лучшей её мобилизации, успели первыми. Если в 1914 году Второй Рейх главный удар наносил на Западе, пытаясь взять Париж, то в следующем 1915-ом главный удар кайзеровских войск пришёлся на Восток, против России. Царская держава к весне второго года войны как раз переживала череду кризисов – не хватало всего, от винтовок до солдатских сапог. Особенно острым был «снарядный голод», порою на фронте артиллеристам выдавали по два-три снаряда на орудие в стуки.
И летом 1915 года Российская империя вынужденно начала то, что современники назвали «Великим отступлением». К осени под ударами немцев и австрийцев мы потеряли и освобождённый ранее Львов, и Польшу, всю русскую часть Польши – то, что по традиции именовалось «Царством польским», а на практике накануне той войны в официальных документах называлось Привислинскими губерниями.
Николай Гумилёв ведь не случайно в своих военных записках начертал и такую фразу: «Южная Польша – самая красивая часть России». К тому времени Россия владела этими регионами целое столетие. И как раз в начале XX века польское население, вопреки позднейшим мифам, было ничуть не менее лояльно русским царям, чем любые другие европейские регионы страны. Начатая в 1914 году мобилизация в польских губерниях прошла без значимых эксцессов, и 90% польских солдат и офицеров вплоть до краха Российской империи достойно сражались на фронтах той войны.
Но сегодня у нас, давно считая Польшу чужой, плохо понимают тяжесть тех потерь – напрочь забыв, что польские губернии тогда составляли один из важнейших промышленных центров Российской империи. К примеру, знаменитый Донбасс в энергетическом балансе царской России лишь в начале XX века обогнал Домбровский угольный бассейн, расположенный к югу от Варшавы. Потерянный «Привислинский промышленный район» вокруг Варшавы был единственным в империи источником цинка. Без цинка невозможно производство латуни – в ту эпоху основного материала, из которого делались гильзы для винтовок и артиллерии… Да и сама Варшава тогда по праву считалась третьим мегаполисом и экономическим центром Российской империи, уступая лишь Петербургу и Москве.
Всего же 111 лет назад в ходе «Великого отступления» Российская империя, помимо чисто военных потерь, включая пояс дорогостоящих пограничных крепостей, потеряла порядка 10% населения, 15% промышленного производства и четверть энергетики. В экономическом и стратегическом плане потеря польских губерний для Российской империи была немногим менее тяжела, чем для СССР оказалась потеря Украины и Белоруссии в 1941 году…
От «Великого отступления» к замыслу общего наступления
Однако, при всех проблемах военной экономики, Российская империя слабым противником не была. Последний русский царь совсем не походил на Петра I, но всё же его держава пыталась побороть кризисы начального этапа войны. Именно к весне 1916 года за счёт внутренней мобилизации и дорогостоящих внешних закупок смогли хотя бы частично преодолеть снарядный, винтовочный и прочий армейский «голод».
«Целый ряд производств был приспособлен для военных надобностей. Создавались новые отрасли промышленности, а старые сильно развивались и расширялись. Производительность русских военных заводов значительно повысилась…» – это цитата не от современных любителей Николая II, а из работ советских военспецов 30-х годов минувшего века, когда хвалить царскую Россию было не принято.
Некоторые успехи царского военпрома весьма впечатляют – особенно те, о которых обычно не подозревают ни любители «похрустеть французской булкой», ни любители просто подсчитать пушки со всех сторон. К весне 1916 года русские офицеры почти с нуля воссоздали и отстроили химическую промышленность – до начала Первой мировой войны все немногие химические производства на территории Российской империи либо напрямую принадлежали германскому капиталу, либо были технологически привязаны к немецкому импорту. И речь даже не про новомодные «отравляющие газы» (высокотехнологичное для той эпохи химическое оружие), а про те продукты промышленной химии, без которых было невозможно производство не только обычных порохов и боеприпасов, но даже обычных спичек.
Словом, к весне 1916 года Российская империя частично преодолела кризис армейского снабжения. Зато у немцев именно тогда наметился их собственный кризис – прежде всего кризис в сфере продовольствия и энергетики. Именно это позволило российскому главнокомандованию и нашим западным союзникам, Британии и Франции, задуматься о совместном скоординированном натиске на Германию к лету 1916 года.
Упомянутое в самом начале первоапрельское совещание в царской Ставке стало итогом долгих переговоров с западными союзниками. Переговоров об общем наступлении – они начались ещё на исходе 1915 года. Однако к весне 1916-го русским пришлось экстренно спасать западных коллег, когда немцы начали наступление под Верденом и французы буквально истекли кровью в ходе знаменитой «верденской мясорубки».
Наши войска тогда поспешили начать локальное наступление в Белоруссии у озера Нарочь (ныне Минская область). В марте 1916 года именно там состоялось первое применение русского химического оружия, новейшего «хайтека» той эпохи – дало свои результаты то самое частичное преодоление кризиса военной промышленности и на немецкие окопы там и тогда упали первые 10 тысяч снарядов с удушающими и отравляющими газами.
Именно в боях у озера Нарочь впервые отличилась Мария Бочкарева, будущая основательница «Женского батальона смерти». Но в целом недолгая «Нарочская операция» успехом не увенчалась, хотя немцам и пришлось перебросить несколько резервных дивизий не под французский Верден, а в Белоруссию.
Русское высшее командование в лице генерала Алексеева (фактически именно он тогда руководил всеми нашими фронтами при номинально занимавшем пост главкома царе Николае II) по итогам высказалось чётко: «Необходимо лишь одно – чтобы общая мысль связала операцию на итальянском, французском и русском фронтах».
Слова очень правильные, мысль совершенно верная – но вот с её реализацией у царской Ставки оказались большие проблемы. И главной проблемой оказалось даже не взаимодействие с далёкими союзниками на Западе, а взаимодействие всех трёх фронтов русской армии. Поскольку общими у них по факту оказались только… имена командующих.
«Счастье в наступление не переходить…»
К весне 1916 года в Первой мировой войне участвовали три фронта Российской империи. Северный фронт от Балтики и Риги до Двинска (ныне латвийский Даугавпилс). Западный фронт – от берегов реки Западная Двина до реки Припять. И Юго-Западный фронт от Припяти до реки Прут, пограничной с тогда ещё нейтральной Румынией.
Северным фронтом командовал генерал Алексей Куропаткин. Западным фронтом командовал генерал Алексей Эверт. Ну а Юго-Западный возглавлял Алексей Брусилов, еще не прославившийся одноимённым прорывом.
68-летний Алексей Николаевич Куропаткин десятилетием ранее занимал пост главнокомандующего в войне против Японии и, мягко говоря, победами не отличился. Однако формально он был одним из самых опытных генералов царской армии. Алексей Ермолаевич Эверт по меркам царских генералов считался молодым, ему было «всего» 59 лет и в годы русско-японской войны он был начальником штаба у Куропаткина. То есть двумя из трёх фронтов в 1916 году, накануне решающего наступления, командовали люди, потерпевшие поражение от японцев.
И Куропаткин, и Эверт на командование фронтами были назначены по личному выбору царя Николая II. То есть последний русский монарх явно руководствовался пословицей «За одного битого двух небитых дают». И нельзя сказать, что такой выбор был откровенно плох или глуп – и Куропаткин, и Эверт реально имели большой военный опыт.
Но их большой опыт был всё же крайне односторонним – это был опыт обороны и отступления. Когда-то генерал Алексей Куропаткин не дал превратиться в бегство нашему отступлению в дальневосточной Маньчжурии, а генерал Алексей Эверт реально отличился в оборонительных боях 1915 года.
Но оборона – не наступление. Опыт и, что не менее важно, настрой на победное наступление из трёх Алексеев во главе русских фронтов имел лишь 62-летний Алексей Алексеевич Брусилов. В начале мировой войны, осенью 1914 года он успешно громил австрийцев, наступая в Галиции. Правды ради, отметим, что назначение Брусилова на пост командующего фронтом – это тоже личное решение царя Николая II.
Здесь отметим ещё и откровенно почтенный возраст всех трёх Алексеев, командовавших царскими фронтами. Под 60 и за 60 лет – это пожилой возраст даже в наши времена, а уж веком ранее почти старческий. Для сравнения сталинские маршалы, завершавшие Вторую мировую решительными наступлениями – и Жуков, и Рокоссовский, и Конев – все были младше 50.
При том все три Алексея, стоявшие во главе царских фронтов, начали боевую карьеру в русско-турецкую войну 1877-78 годов, то есть в совершенно иную эпоху, задолго до «военной революции» массовых пулемётов – в ту эпоху, которая по сути была куда ближе к Крымской войне, чем к Первой Мировой...
О моральном состоянии двух из трёх главных Алексеев лучше всего говорят стенограммы заседаний царской Ставки весной 1916 года. При обсуждении будущего общего наступления Алексей Куропаткин, командующий Северным фронтом, прямо заявил: «Прорвать фронт немцев совершенно невероятно, ибо их укрепленные полосы настолько развиты и сильно укреплены, что трудно предположить удачу».
Командующий Западным фронтом Алексей Эверт в чуть менее откровенных выражениях, но присоединился к мнению Куропаткина. И лишь их третий тёзка, Алексей Брусилов настаивал на другом: «Я твердо убежден, что мы можем наступать… Считаю, что недостаток, которым мы страдали до сих пор, заключается в том, что мы не наваливаемся на врага сразу всеми фронтами».
Приходится признать, что в царской Ставке царила какая-то странная атмосфера. Речь о том, что в Ставке руководить наступлением предлагали тем, кто открыто высказывался против наступления, а единственному командующему фронтом, кто убеждённо ратовал за активные атаки, в планируемой операции отводили вспомогательную и минимальную роль.
Как свидетельствуют мемуары Брусилова, после одного из совещаний в Ставке о грядущем наступлении Куропаткин подошёл к нему и наедине высказался ещё более откровенно и даже бесстыдно: «Вы только что назначены командующим фронтом, и вам притом выпадает счастье в наступление не переходить, а следовательно, и не рисковать вашей репутацией… Что вам за охота подвергаться крупным неприятностям, может быть, смены с должности и потери того военного ореола, который вам удалось заслужить ранее? Я бы на вашем месте всеми силами открещивался бы от каких бы то ни было наступательных операций, которые при настоящем положении дела могут вам лишь сломать шею, а личной пользы вам не принесут…»
Продолжение следует