Жанна подсела к матери Ларисы на свадьбе, у самого края стола, и наклонилась к её уху так, чтобы никто не услышал.
— Нин Сергеевна, ты пойми. Юрка-то бабник был. В колледже ни одной не пропустил. Я тебе по секрету — глаз да глаз. Я ж Ларочке как сестра, я ж за неё. Я ж двадцать пять лет рядом.
Нина Сергеевна, мать Ларисы, бывший бухгалтер торга, шестидесяти восьми лет, медленно отставила бокал. Посмотрела на Жанну. На её серую заколку-краб, янтарную, с подпалиной у самого зуба. На халатную улыбку. И ничего не ответила.
Лариса в этот момент танцевала с Юрой посреди зала. Балашиха, кафе «Уют» у железнодорожной станции, июнь две тысячи двадцать четвёртого. Лариса не слышала. Лариса только заметила, что мать после этого тоста как-то быстро ушла во двор покурить, хотя бросила тридцать лет назад.
Это была не первая её ложь. Просто первая, на которую никто пока не обращал внимания.
Август две тысячи двадцать пятого, второй месяц беременности. Лариса работает в городской библиотеке (читальный зал, абонемент, два дня в неделю, детский), Юра, мастер-наладчик газового оборудования, ездит по адресам. Живут на пятом этаже, мать, в соседнем подъезде того же дома, на втором.
У Нины Сергеевны прихватило желудок. Не первый раз, но в этот раз гастроэнтеролог в поликлинике на Парковой выписал направление: путёвка в санаторий «Лесная сказка» в Раменском, двенадцать дней, диетический стол, утренние минералки. Нина уговорила Ларису ехать вместе.
— Ну а что ты тут одна. На втором месяце. Воздух, парк, кормят как королеву.
Юра тоже мог бы. У него отпуск, две недели, до конца августа. Юра отказался.
— Лар, ну какой санаторий. Я полгода ждал отдыха. Мне бы в Степановке посидеть. С тестем шашлык. Забор, между прочим, упал на сторону соседа — выпишу материал, поставлю, наконец вздохну.
Степановка, это деревня под Бронницами, дача Юриных родителей. Старый сруб, печка, колодец, баня в углу. Юра туда любит ездить один. «Молчишь и слышишь только сверчков», говорил он Ларисе ещё на первом году знакомства. Это её и подкупило.
Лариса не настаивала. Уехали с матерью на электричке с Казанского, в среду утром.
В санатории, берёзы, лечебные ванны, желудёвый кофе на ужин (вкус, как тогда у бабушки в Воронеже). Мать ходила в халате, читала «Сельскую жизнь», знакомилась с соседкой по этажу. Лариса в основном спала, токсикоз ещё держался.
На третий день мать на дорожке у пруда вдруг сказала:
— Лар. Я тебе одну вещь скажу. Помнишь, на свадьбе твоей Жанна со мной разговор имела?
— Какой разговор?
— Ну. Про Юру. Что он, мол, в колледже бабник был. И «глаз да глаз». Я тогда смолчала. А сейчас вот думаю — а зачем она мне это сказала? Зачем посторонней матери — про мужа подруги?
— Мам.
— Ну я просто. Знай. Чтоб ты не удивлялась, если что.
Лариса промолчала. Воду в санаторском пруду рябило ветром. На том берегу мужик в военной форме без погон чистил рыбу.
Вечером Лариса позвонила Юре. Голос у него был бодрый, чуть с хрипотцой.
— Лар. Грибов нажарил полную сковородку. Огурцы солю. Забор почти, осталось два пролёта. Не скучай.
— Ты один там?
— Один. С кем мне быть. Сосед Колян заходил, чаю выпил, ушёл. Лар, ты как себя чувствуешь? Тошнит?
— Норма.
Он спросил всё, что положено спросить любящему мужу. Лариса положила трубку. И почему-то долго смотрела на телефон. На фотографию контакта, старое селфи, они вдвоём у дачного забора, ещё не достроенного.
Решили вернуться на день раньше. Без предупреждения. У матери это была идея, она сказала об этом на станции, когда они уже сдали ключи в администратор.
— Лар. Сюрприз ему сделаем. Я же мать. Я же тебе зла не желаю. Ну просто. Посмотрим, как он там один. Если нормально — ну и слава тебе господи. А нет — лучше знать сейчас, на втором месяце, чем потом.
Лариса не стала спорить. Они доехали до Москвы, потом автобусом от автовокзала «Котельники», два часа с пересадкой, выгрузились на повороте к Степановке. Шли пешком километра полтора, по пыльной обочине. Жара была, конец августа, но как в июле, пекло. Нина Сергеевна задыхалась, потела, в платочке. Лариса несла свою сумку и материну.
У дачи остановились. Калитка приоткрыта. В огороде голосов, нет. Шиферная крыша блестит, на верёвке висит мужская рубашка (синяя клетка, Юрина) и, Лариса заметила сразу, синий шёлковый платок. С подпалиной у края. С обугленной кромкой.
Этот платок Лариса знала. И сразу поняла: Жанна тут не раз бывала. Не раз.
Год назад, на её дне рождения, Жанна сидела за столом и плакала. Толик от неё ушёл к женщине с ребёнком, в Лыткарино. Жанна выпила лишнего и подожгла свой платок прикуривателем, прямо на скатерти. Лариса успела ткнуть в стакан с водой, но край обуглился. Платок Лариса забрала, сунула в дачный шкаф, забыла. Думала, Жанна его не помнит.
Платок висел на верёвке. Промытый. Чистый.
— Лар?
— Мам, погоди.
Лариса прошла во двор. Дом, отперт. На крыльце, два пары обуви: Юрины кеды и… другие. Женские, бежевые мокасины с потёртой пяткой, маленький размер. Тридцать пятый, наверное.
В кухне, на плите сковорода с жареными грибами (свежие, белые, нашёл, видимо, в лесу под Авдотьино). В кастрюле, борщ, под крышкой. Тарелки две. Одна с вилкой, чисто облизанной.
Лариса открыла холодильник. На верхней полке, банка консервированной кукурузы. Открытая, ложкой ковыряли. На крышке маркером, кривовато: «15 авг.» И в правом нижнем углу, маленький крестик. Жаннин почерк. Жанна так маркировала свои заготовки, Лариса знала это с десятого класса, когда они вместе у Жанны дома накручивали огурцы.
Нина Сергеевна стояла в дверях. Молчала.
Лариса прошла в спальню. Открыла шкаф. На верхней полке, между Юриными рубашками, лежала заколка-краб. Янтарная, с одним отколотым зубцом. Жанна носила её на свадьбе у Ларисы (Нина Сергеевна тогда даже сказала: «Какая красивая, бабкина что ли?»). Эту заколку Лариса запомнила, потому что Жанна за столом всё время поправляла волосы и заколка падала.
Лариса закрыла шкаф. Села на кровать. Посмотрела на окно, за окном Юра в огороде, в синих рабочих штанах, забивал гвоздь в новую штакетину. С удовольствием забивал. По-хозяйски.
— Лар. Ты что-то нашла?
— Мам. Я в Москву.
— Куда?
— В Капотню. К Жанне.
— Лар, погоди, ты на втором…
— Мам. Я в Капотню.
Юра вошёл с улицы, спина в поту, в зубах гвоздь, на лбу опилки. Увидел их. Обрадовался, натурально, без задержки.
— Ой! Девочки! А чего так рано? Я думал — завтра! Лар!
Он подошёл, поцеловал жену в висок. От него пахло табаком (Лариса не помнила, что он курит) и чужим женским кремом, сладким, с миндалём.
Лариса не отстранилась. Просто сняла его руку со своего плеча и пошла к калитке.
В Капотне у Жанны, шестой этаж, длинный коридор, на двери наклейка с цветочком и надписью маркером: «Тут живёт Жанна 🌸». Лариса позвонила, не убирая палец со звонка. Жанна открыла в халате (бирюзовый, в попугаях). На щеке, след подушки. Спала.
— Ларка? Ты чего среди дня…
— Я зайду.
— Лар, я… заходи, заходи.
В прихожей пахло лаком для волос и кофе. На вешалке, Юрина куртка-ветровка с порванным карманом. Жанна заметила взгляд Ларисы, начала что-то говорить про «оставил почистить, обещал забрать», но Лариса прошла мимо.
В кухне на столе стояла кружка. Белая, с тёмно-синей надписью: «Юре от мамы 2018». Эту кружку Юрина мать дарила ему на сорок лет. Хранилась у них дома, в Балашихе, на верхней полке. Лариса даже из неё ни разу не пила, это была «Юрина кружка». В этой кружке остывал недопитый чай. С лимоном. Жанна всегда пила с лимоном.
— Жан.
— Лар, ну послушай…
— Жан. Подожди. Сядь.
Жанна села. На стуле подвернула ногу под себя, детская поза, она так с десяти лет.
— Ты на моей свадьбе сказала моей матери, что у Юры в колледже было много девушек. Помнишь?
— Лар, я… я тебя предупредить хотела. Я же тебе как…
— Как сестра. Я в курсе. Двадцать пять лет.
— Лар.
— Я по датам собрала, Жан. Платок твой, тот самый, с ДР, я его в дачный шкаф у Юры сунула в прошлом году — а сейчас он на верёвке у нас. Постиранный. Ты к Юре на дачу ездила — и забрала из шкафа. Заколка появилась там же, в его шкафу. Кукуруза в холодильнике — пятнадцатое августа, твой крестик. А кружка — она вот у тебя. Сколько раз, Жан?
— Что — сколько?
— Сколько лет, Жан.
Жанна молчала. Поправила волосы, не было заколки, нечего поправлять, привычка. Открыла рот, закрыла, опять открыла.
— Ты сама виновата. — Тихо. — Ты в июле к матери в больницу мотала на каждые выходные. Я Юрке кофе принесла, по-соседски. Ты ж лежала, отёки, давление. А он один. И вот так… вышло.
— Ты считала по моим отъездам. Хорошо.
— Лар, ты б видела себя в зеркале. Ты б видела.
Лариса достала из кармана халата (своего, не Жанниного, она ещё в Балашихе одевалась), телефон. Положила на стол рядом с кружкой.
— Имела совесть, — сказала Лариса. — До сегодня. На прощание заколку забери — она в моём шкафу с пятнадцатого августа.
Встала, прошла к двери. У выхода остановилась. На двери, наклейка «Тут живёт Жанна 🌸». Лариса аккуратно подцепила ноготём угол, оторвала. Положила в карман.
Жанна крикнула из кухни:
— Лар, ты ребёнка ему скажи, что нашла! Ребёнка ему скажи!
Лариса закрыла за собой дверь.
В лифте пахло чужим перегаром и кошкой. На седьмом этаже плакал ребёнок, и сосед матом успокаивал. Лариса стояла, прислонившись лбом к холодному зеркалу. Прислонилась так на минуту, две, три. Лифт уехал и снова вернулся. Она стояла.
Потом нажала «1».
В Балашиху Лариса вернулась около десяти вечера. Юра ждал, на кухне, в чистой рубашке, побритый. Чай на двоих. Сахарница открыта.
Лариса прошла к столу. Достала из сумки, по одному, медленно, четыре предмета. Поставила в ряд перед мужем.
Сначала, синий платок, выглаженный, с обугленным краем.
Потом, заколку-краб, янтарную.
Потом, банку кукурузы, с маркером «15 авг.» и крестиком.
Потом, наклейку «Тут живёт Жанна 🌸».
Села напротив. Сложила руки. Молчала.
Юра посмотрел на стол. На жену. Снова на стол. Открыл рот.
— Лар. Я…
— Не надо. Скажи ей — заколку пусть заберёт. Это её.
— Лар, послушай меня одну минуту…
— Нет.
Лариса встала. Прошла в спальню. Взяла чемодан (тот, что покупали на свадебное путешествие, в Сочи, два года назад, так и не съездили). Сложила: документы свои, паспорт, обменка из женской консультации, две смены белья, тёплый кардиган.
В коридоре остановилась, посмотрела на Юру. Юра сидел на стуле, опустив руки между колен. Смотрел на пол.
— Я к маме, — сказала Лариса. — В соседний подъезд.
Закрыла за собой дверь. На лестничной клетке пахло чужим борщом и куревом.
У матери в подъезде Лариса первым делом достала из чемодана платок Жанны и положила его в ящик с тряпками для мытья пола. Туда же — банку кукурузы, не разворачивая. Заколку Лариса оставила на тумбочке у входа, на видном месте, чтобы Юра увидел, когда придёт. А наклейку «Тут живёт Жанна 🌸» она наклеила обратной стороной на свой свадебный фотоальбом, на форзац. Так, чтобы потом, когда ребёнок будет показывать снимки, всегда было видно: тут жила.
Кто из них подло́е — муж, который изменил пока жена с матерью в санатории, или подруга детства, четырнадцать месяцев шептавшая чужой матери «глаз да глаз»? Если узнали свою — подпишитесь: тут чужие тайны, о которых дома молчат.