— Слушай, Лер, а давай еще раз, только медленно. Я видимо, отупел за первый курс на юрфаке, — Миша отложил телефон экраном вниз на липкий столик летней веранды «Старбакса» и потер пальцами виски. Русые волосы упали на лоб, он их откинул резким движением головы. — Значит, мать твоя сказала, что ты либо тащишь с собой Ксюху, эту мелкую пиявку, либо ты вообще никуда не летишь? Я ничего не перепутал?
Валерия сидела напротив, сгорбившись над стаканчиком с тающим фраппучино, трубочку она закусила так, что на пластике остались глубокие вмятины от зубов. Она смотрела не на лицо Миши, а куда-то в район его ключицы, в выцветшую футболку с логотипом «Nirvana».
Она испытывала застарелое чувство вины, которое въедается в человека с детства, если ты старшая в многодетной семье, где бюджет трещит по швам.
— Не «пиявку», — сглотнула девушка. — Она моя сестра. У нее аттестат с отличием, между прочим. Мама считает, что Ксюша заслужила море, она никогда не видела ничего, кроме нашей дачной бочки с тухлой водой и Оки.
— Вот сейчас ты реально сравнила наш с тобой совместный отпуск, на который мы вкалывали с сентября, и аттестат Ксюши? — Миша усмехнулся, а у Леры мурашки побежали по позвоночнику, потому что таким тоном ее отец обычно начинал разговор, когда приходил с завода после третьей смены и видел на террасе невымытую обувь. — Мы с тобой горбатились: я в «Самокате» с пяти утра заказы развозил, как проклятый, ты в колл-центре до двух ночи выслушивала истерики. Мы ни в кино не ходили, ни в кафе толком, все на карту скидывали, на гречке с тушенкой сидели, чтобы только тупо выбраться вдвоем на неделю в Адлер. И тут выясняется, что мы, оказывается, спонсоры твоей сестры?
— Миш, ну включи голову, я же не могу просто взять и сказать «нет», — Лера наконец подняла взгляд, и в серых глазах стояли слезы. — Мне с восьми лет вбивали в голову, что я главная мамина помощница. Сначала памперсы меняла, когда Ольга родилась, потом уроки с Ксюшей делала. А еще эти бесконечные шабашки на даче — грядки, полив, побелка яблонь, засолка огурцов в промышленных масштабах.
— Ну так вот тебе прекрасный шанс начать говорить «нет», — Миша подался вперед и накрыл ее ледяную ладонь своей, большой и теплой. — Лера, милая моя, оглянись, тебе девятнадцать лет, ты студентка престижного вуза. Ты вырвалась из этого бесконечного дня сурка с прополкой и компотами, ты в Москве. Мы с тобой вообще-то пара, у нас общие планы, общий быт, общий бюджет, мать твою. Я тебя люблю, но я не нанимался тащить на своем горбу весь твой семейный подряд. Почему твои родители решили, что могут распоряжаться нашими деньгами, не вложив ни копейки, а просто выкатив ультиматум? «Или берешь сестру, или обойдешься, Валерия Павловна, без моря»? Это вообще законно — такой шантаж устраивать? Я как будущий юрист тебя спрашиваю.
Лера выдернула руку и шумно втянула через трубочку остатки кофейной жижи, разбавленной водой от растаявшего льда, и этот звук словно подвел черту под первым раундом их ссоры, которая назревала уже пару месяцев, с того самого апрельского дня, когда они впервые сели выбирать билеты.
— Да при чем тут «юридически»? Ты не понимаешь, у нас так не принято, понимаешь? — Лера почти перешла на крик, но вовремя опомнилась, заметив, как пара за соседним столиком обернулась на них. — Если я старшая, то как вторая мать. Мама в моем возрасте уже с пузом ходила и смену на хлебозаводе стояла. У них нет денег на билет Ксюше. Они только-только кредит за утепление чертовой дачи закрыли. Отец сказал, что еще один сезон без нормальной канализации — и он просто сожжет этот сарай к чертовой бабушке, потому что каждую весну насос ломается и он по пояс в дер.ьме его чинит. А тут такой повод — школа позади, золотая медаль, мать вся на нервах, еще и бабушка позвонила и пропела свою любимую арию про то, что «Лерка в Москве зажралась, про сестер забыла, эгоистка, вся в породу свекрови».
— Так стоп, а бабка-то тут каким боком? — Миша даже поперхнулся воздухом, потому что он знал историю Лериной семьи почти с самого начала их отношений, с октября прошлого года, когда они столкнулись лбами в очереди в деканат и он пригласил ее на отвратительный растворимый кофе в автомате, но фигура бабушки Зинаиды Григорьевны всегда оставалась для него каким-то демоном из преисподней, которая появляется в самый неподходящий момент и портит абсолютно всё. — Она-то что, активизировалась? Старая гвардия подтянулась?
— Ага, — Лера горько усмехнулась. — Она вчера позвонила маме и давай вещать: «Стыд и позор, Тома, старшая дочь на море собралась, а Ксюшенька на даче будет картошку окучивать и комаров кормить в свой выпускной? Не бывать этому! Я в ее годы о себе не думала, страну поднимала, а эта пигалица московская совсем от рук отбилась». И пошло-поехало. А мама, ты же знаешь, она перед бабушкой на цыпочках ходит, потому что дача, этот проклятый участок в ста километрах от Москвы, эти сорок восемь соток с гнилым срубом, записаны на бабушку. Вот и весь расклад, Миш. Я в этой цепочке — просто передаточное звено, рабыня Изаура, которая должна отрабатывать неясно чей моральный долг.
Миша откинулся на спинку пластикового стула и вдруг очень отчетливо, словно в замедленной съемке, представил себе весь этот отпуск.
Аэропорт, духота, Лера с затравленным взглядом и вечно недовольная Ксюша, которую он видел всего пару раз и которая ему сразу не понравилась. Не потому, что она была какая-то плохая, обычная семнадцатилетняя девица с запросами, но с совершенно непробиваемым убеждением, что старшая сестра ей обязана. Представил, как они втроем приезжают в отель, который они выбирали с таким трудом — не дорогущий, конечно, но с бассейном и нормальным завтраком «шведский стол», и Лера вместо того, чтобы пить с ним коктейли на закате, будет водить сестру по набережной, покупать ей сахарную вату и объяснять, почему у них нет денег на экскурсию в «Сочи Парк», потому что бюджет трещит по швам из-за незапланированного третьего рта. Представил их номер, где вместо интима будет вечно маячить третий лишний, с подростковыми закидонами и претензиями, что море «какое-то мутное», а лежаки «жесткие».
— Лера, — сказал он спокойно, даже слишком спокойно для той бури, которая у него внутри закручивалась. — Я сейчас задам тебе один вопрос, и ты ответь на него честно, без этих твоих семейных раскладов и цитат бабки Зинаиды. Ты сама этого хочешь? Ты хочешь отдыхать с сестрой? Ты хочешь, чтобы наш с тобой отпуск, первый в жизни, на который мы реально заработали своими руками, превратился в продолжение твоих бесконечных обязанностей няньки? Ты этого хочешь, или тебя просто загнали в угол?
Она молчала. Миша видел, как подрагивает ее нижняя губа, как она пытается совладать с собой, как ее рука сминает и без того истерзанную салфетку. Где-то на заднем плане гремела музыка, бариста выкрикивал заказы, шумела кофемашина, а между ними двумя словно выросла стеклянная стена, через которую слова доносились искаженными, глухими.
— Они сказали — или она едет с тобой, или ты не едешь вообще, — наконец выдавила Лера. — И папа добавил, что если я «выкину такой фортель» и уеду без сестры, то могу домой даже не приезжать. А мама стала кричать, что я их всех тут поубивать решила, что у отца давление под двести от моих выходок, и что если у меня есть совесть, я должна сама, без их подсказок, все понять и ужаться, как они всю жизнь ужимались, поднимая нас троих.
— Та-а-ак, — протянул Миша. — Значит, «ужаться»? Мы должны «ужаться»? То есть мы с тобой, два дееспособных совершеннолетних человека, весь год пахавшие как проклятые, должны ужаться, чтобы сделать подарок твоей сестре на окончание школы? А тебе на окончание твоей школы кто-то подарил море? Или тебя сразу после выпускного отправили на дачу мешки с цементом таскать, чтобы залить отмостку вокруг дома?
Лера дернулась, словно он ее ударил. Потому что это было правдой, стыдной, унизительной правдой двухлетней давности, которую она сама ему и рассказала в одну из ночей, когда они делились самым сокровенным.
— Ты сейчас специально делаешь мне больно? — спросила она, и голос ее был тихим, безжизненным. — Ты думаешь, я не понимаю, что это дикость? Ты думаешь, мне самой охота тащить Ксюху с собой, следить за ней? Хотя ей уже семнадцать, и она вполне могла бы найти себе подработку на лето, как я в свое время, когда убиралась в соседнем пансионате за три копейки? Но ты не в той семье родился, Миша. У тебя мама главный бухгалтер в строительной фирме, у тебя квартира, доставшаяся от деда. У тебя никогда не было этого дикого чувства, что ты всем должен только потому, что родился первым, а значит, ты вторая мать, бесплатная прислуга. Ты не понимаешь, каково это, когда на тебе с детства висит клеймо «старшая», и любое твое желание пожить для себя автоматически приравнивается к предательству.
— А ты не думала, что именно поэтому я сейчас и бешусь? — Миша резко встал, отодвинув стул со скрежетом. — Я бешусь не потому, что мне жалко денег на твою сестру, хотя да, жалко, потому что мы с тобой впахивали, а не она. Я бешусь от того, что твоя семейка снова, в тысячный раз, использует тебя, а ты позволяешь! Ты, взрослая, которая сама зарабатывает, сама учится, прогибаешься под истерику матери и ультиматум отца, который грозится не пустить тебя в дом! Да ты там уже почти не живешь, Лер! Чего ты боишься? Что они от тебя отрекутся? Так они от тебя никогда не отрекутся, потому что кому тогда пахать на даче? Кто будет разгребать завалы их бесконечных проблем, если ты вдруг выйдешь из игры? Именно поэтому они сейчас так и давят, потому что чувствуют — еще чуть-чуть, и ты станешь самостоятельной, и тогда всё, прощай, бесплатная рабочая сила. Они боятся тебя потерять как помощницу, а не как дочь, понимаешь ты это или нет?
Лера некрасиво заплакала, размазывая тушь по щекам. Миша, глядя на нее, сгорбленную, несчастную, вдруг понял, что любит ее до одури, до спазма где-то в диафрагме. Но жить с этой бесконечной драмой, с вечным чувством вины, которое ее семья культивировала годами, он не готов.
***
Когда он провожал Леру, она сказала, что на самом деле хочет не просто на море. Она хочет уйти из семьи, отвязаться от них, перестать быть вечной должницей, но уйти ей некуда. И она, заикаясь, краснея, глядя куда-то в тротуарную плитку, добавила:
— Миш, я знаю, что ты сейчас скажешь «нет», и будешь прав, но я просто... Твоя мама сдает же квартиру на Автозаводской, ту «однушку» от деда? Может быть, мы могли бы... Ну, пока я не найду работу на полную ставку, я заплачу, честно, я отдам, просто мне совсем некуда идти...
Миша тогда остановился прямо посреди тротуара, и какой-то мужик с собакой налетел на него, выругался сквозь зубы, но он даже не заметил. Он смотрел на Леру, на ее светлую макушку с отросшими корнями, на этот виноватый изгиб плеч, на ее руки, которыми она судорожно комкала лямку рюкзака, и понимал две вещи одновременно, словно две шестеренки в голове с лязгом встали на свои места.
Первая — она действительно попала в капкан, из которого не видит выхода, и ее предложение, каким бы диким оно ни звучало, — это крик отчаяния, а не расчет.
Вторая — его мать, Елизавета Павловна, убьет его, если он хотя бы заикнется о том, чтобы поселить в ту квартиру девушку, с которой он встречается всего ничего по взрослым меркам. Тем более девушку с таким багажом проблем, от которых за версту разит чужими истериками, многодетной нищетой и нежеланием самой решать свои вопросы.
— Лер, — вздохнул он. — Давай сейчас по-честному, раз уж у нас вечер откровений. Ты сейчас попросила меня о квартире, которую сдает моя мать, потому что тебе некуда идти. Ты понимаешь, что это значит? Это значит, что ты перекладываешь свои семейные проблемы на меня и на мою семью. Моя мать сдает квартиру за деньги и не согласится, чтобы там бесплатно жила моя девушка, которой ее родители поставили ультиматум. Ты вообще слышишь себя со стороны? Сначала мы с тобой должны проспонсировать каприз твоей младшей сестры, по сути, оплатить его из нашего кармана, потому что твои предки просто решили, что так надо. Потом ты, вместо того чтобы послать их куда подальше и разрулить ситуацию, просишь жилье, потому что «тебе совсем некуда идти». А дальше что? Дальше я должен буду покрывать твои долги, решать твои конфликты с бабкой, и через пару лет мы уже будем не парой студентов, а филиалом твоей семейки, где я на побегушках, а ты все та же загнанная старшая дочь, только теперь уже с мужем-спонсором? Я не хочу так, пойми.
Лера тогда ничего не ответила, только кивнула как-то механически, и они разошлись на перекрестке, не попрощавшись, не обнявшись, и следующие два дня не писали друг другу.
Миша ходил как в воду опущенный, срывался на однокурсниках, тупил на зачете по истории государства и права. Вечером позвонил матери, но не для того, чтобы просить совета. Он вообще не собирался ей что-то рассказывать, а просто чтобы услышать родной голос и убедиться, что в его жизни есть что-то стабильное и незыблемое.
Елизавета Павловна, как всегда, раскусила сына в первые тридцать секунд разговора.
— Мишка, не темни, — сказала она, перебив его дежурные фразы про «все нормально, просто устал». — Ты матери своей зубы не заговаривай, у тебя голос как у побитой собаки. Что у тебя с Лерой? Только не ври, что все хорошо.
И Миша, плюнув на все, выложил ей все как на духу — и про море, и про сестру, и про ультиматум, и про то, что Лера попросилась жить в их квартиру, ту самую, на Автозаводской, в которую Елизавета Павловна вложила столько сил и денег, делая косметический ремонт перед сдачей.
В трубке повисла пауза, и Миша даже подумал, что связь оборвалась, но потом услышал тяжелый, надсадный вздох.
— Сынок, — мать редко называла его «сынок» в разговорах, только когда дело касалось чего-то серьезного, граничащего с катастрофой, — ты сейчас меня очень внимательно послушай, а потом делай что хочешь. Ты взрослый мужик, тебе двадцать, не мне тебе указывать. Но я тебе скажу, как женщина, которая поднимала тебя одна, без отца, и знает, что такое, когда родственнички садятся на шею. Эта девочка, Лера, она, может, и хорошая, и я ничего против нее не имею, но ты не спасательный круг. Ты не обязан решать проблемы ее семьи. У тебя своих забот полон рот — учеба, работа, планы на будущее. Квартиру я сдаю не от хорошей жизни. И если ты сейчас начнешь вытаскивать Леру из ее семейного дерь.ма, ты сам туда нырнешь с головой. Она просит жилье? А почему она не просит свою мать продать ту дурацкую дачу? Почему они всей толпой не могут решить вопрос с жильем для старшей дочери, которая пашет и учится, вместо того чтобы шантажировать ее младшей сестрой? Ты задай ей этот вопрос прямо, Миш. И если она не сможет на него ответить без слез и истерик, значит, не готова она еще к взрослой жизни, не выросла из этих семейных пут.
— Мам, она просто загнана в угол, — попытался возразить Миша, но мать перебила его резко, почти грубо.
— Загнана в угол — пусть ищет выход сама! Выход есть всегда: можно взять академический отпуск, устроиться на полную ставку, снять комнату у какой-нибудь бабки за копейки, перевестись на заочку, наконец. Вариантов масса, но она выбрала самый простой — сесть на шею своему парню и его матери. Ты пойми, это не злой умысел, это просто привычка. Ее так воспитали: если проблема — найди того, кто решит ее за тебя. Сначала она решала проблемы младших, теперь хочет, чтобы ты решал ее проблемы. А где ее собственный стержень, Миша? Где ее гордость, в конце концов? Я в ее возрасте уже с тобой на руках жила в коммуналке с тараканами и не просила ни у кого помощи, потому что знала — никто не поможет, кроме меня самой. А она смотрит на тебя и видит не парня, а потенциального спасителя, у которого есть мать с квартирой. Это неправильно, сынок, это гнилой фундамент для отношений, и чем раньше ты это осознаешь, тем меньше боли будет потом.
Этот разговор стал для Миши холодным душем, после которого он три дня ходил и переваривал каждое слово, прокручивал в голове сцены их с Лерой отношений. И с ужасом понимал, что мать, как всегда, права в своей циничной, нелицеприятной манере. Лера не была плохим человеком, она была продуктом своей среды, и среда эта перемалывала ее, как мясорубка, выдавливая по капле всю волю и заменяя ее чувством долга, которое теперь, когда ресурс закончился, она пыталась переложить на него.
А потом случился вечер в «Старбаксе», когда они встретились после четырехдневного молчания, чтобы «поговорить». Лера, краснея и запинаясь, сообщила ему, что родители уже купили билет на самолет. Один билет, на Ксюшу, на тот же рейс, на котором они с Мишей собирались лететь через три дня.
Миша слушал этот бред и чувствовал, как внутри у него что-то обрывается, как цепь, на которой держалась его надежда на то, что все еще можно исправить.
— Билет уже куплен, — повторил он медленно, словно пробуя эти слова на вкус. — Значит, твои родители без моего согласия, без твоего согласия, даже не обсудив это нормально, взяли и купили билет для твоей сестры на наш с тобой рейс? А ты сейчас сидишь и рассказываешь мне это с таким лицом, будто речь идет о покупке лишнего пакета молока, а не о том, что весь наш отпуск полетел в тартарары? Лера, ты вообще себя слышишь? Ты понимаешь, что это не просто неуважение ко мне, это плевок в душу, причем от людей, которых я в глаза не видел и которые вообще не имеют никакого морального права вмешиваться в наши планы?
— А что я, по-твоему, должна была сделать? — Лера тоже повысила голос, и в ее интонациях вдруг прорезались истеричные нотки, которые Миша ненавидел. — Вырвать у нее телефон? Заблокировать карту? Послать их всех к чертям собачьим, как ты постоянно советуешь? У меня нет такой роскоши — посылать, Миша! У меня нет твоей уверенности, что если я поругаюсь с семьей, то мир не рухнет! Ты вон с матерью своей можешь спорить до хрипоты, и она тебя все равно будет любить. А мои отрекутся. И не потому, что они плохие или злые, а потому что по-другому не умеют! Их так воспитали. И если я сейчас пойду против них, я останусь одна. Совсем одна, без тыла, без дома, без единого родного человека. Ты говоришь — снимай квартиру, работай. Да на какую зарплату я сниму квартиру в Москве? Ты цены на комнаты видел? Я со своей подработкой в колл-центре могу позволить себе койко-место в комнате на четверых. Спасибо, я такое уже проходила.
— Лер, я все это понимаю, — Миша потер лицо ладонями, чувствуя, как начинает гудеть голова, как хочется просто встать и уйти, чтобы не слышать больше ни слова про эту бесконечную семейную Санта-Барбару. — Но я не Господь Бог и не миллионер, чтобы решать твои проблемы. Я обычный студент первого курса, который просто хотел поехать с любимой девушкой к морю на недельку. Всего-то. Не усыновить выводок твоих родственников, не стать спонсором выпускного путешествия для Ксюши, не решать жилищный вопрос взрослой дееспособной женщины. Я просто хотел отдохнуть с тобой. Но, судя по всему, отдыха не будет. Будет продолжение той фигни, которая творится в твоей семье, только теперь с моим участием и за мои деньги. А я так не готов. Не хочу и не буду.
Лера сидела, глядя в одну точку. На улице зажглись фонари, подсветив мокрый от вечерней мороси асфальт. Посетители на веранде сменились, теперь за соседним столиком сидела компания подростков, громко обсуждавших какую-то онлайн-игру, и их крики странно контрастировали с тем, что происходило между Мишей и Лерой.
— Я хочу взять тайм-аут, — сказал Миша, и слова эти дались ему с неожиданной легкостью, словно он наконец скинул рюкзак с камнями, который тащил последние несколько недель. — Я не говорю, что мы расстаемся. Но я больше не могу быть частью этой истории. Ты должна сама разобраться со своими родственниками, Лер. Сама, без меня. Потому что если ты не разберешься сейчас, в девятнадцать лет, то ты не разберешься никогда. Так и будешь всю жизнь таскать за собой этот воз — дачу, долги, капризы, чувство вины. А я не хочу таскать его вместе с тобой. Я, знаешь, может, и сво.лочь, и эгоист, и, как твоя бабка говорит, «московский хлыщ без понятия о семейных ценностях», но я так жить не хочу. Не хочу просыпаться в три часа ночи от звонка твоей матери, которая будет требовать денег на ремонт печки, или от истерики Ксюши, которой срочно понадобился новый айфон. Ты должна это прекратить, Лер. Поставить точку. И пока ты этого не сделаешь, у нас с тобой будущего нет.
Он встал, взял свой рюкзак, висевший на спинке стула, и вдруг добавил:
— Я сдам билет и возьму другой. Я полечу один. Да, это будет не тот отдых, который мы планировали, но я, черт побери, заслужил неделю у моря без вот этого всего. А ты решай сама. Прости.
И он ушел с веранды, зашагал в сторону метро. А Лера еще долго сидела, глядя на свой телефон, в котором висело непрочитанное сообщение от матери: «Билет на Ксюху выкупили, 17Г, надеюсь, вы поменяетесь, чтобы она у окна сидела, ты же понимаешь, у нее первое путешествие».
Через три дня Миша стоял в аэропорту Внуково, с небольшим рюкзаком и билетом на руках, проходил предполетный досмотр и думал о том, что жизнь — странная штука. Он летел на море один, впервые за полгода чувствуя себя невероятно, оглушительно свободным. И одновременно с этим где-то на задворках сознания билась мысль о Лере, о том, что он, возможно, только что разрушил то, что могло бы стать чем-то большим.
А Лера в это самое время сидела на даче, на тех самых сорока восьми сотках, в тени старой яблони, и слушала, как ее бабушка Зинаида Григорьевна, вооружившись тяпкой и одышкой, поучает Ксюшу правильно окучивать картошку, попутно комментируя Лерин «эгоизм» и «неблагодарность» громким, поставленным голосом.
Море, самолет, белые простыни отеля — все это осталось где-то там, в параллельной реальности, куда у нее не хватило духу шагнуть. Но где-то глубоко внутри, под слоями страха, вины и многолетней привычки быть удобной, уже зарождалась мысль: «А ведь Миша был прав. Во всем, черт его дери, прав».