Я отвыкла от тепла чужих тел, от шума, от того, что на меня можно посмотреть. Этот мир напомнил мне обо всем сразу - и едва не оглушил
Меня не перенесло в этот мир. Меня в него уронили - так роняют монету в колодец, не считая, на сколько она уйдёт вниз, и не думая, кому она там, на дне, упадет на голову
А внизу была я
После Пустоты, где тишина была не отсутствием звука, а самим веществом, из которого слеплен мир, новый мир обрушился на меня целиком и разом. Так, наверное, обрушивается море на того, кто всю жизнь дышал разреженным воздухом вершин и однажды открыл глаза на глубине. Свет здесь не освещал - он кричал. Розовый ссорился с голубым, голубой резал зеленым, и поверх всего этого противостояния висели буквы: огромные, текучие, чужие. Они складывались в слова, которых я не знала, и оттого казались не речью, а сыпью, проступившей на коже города
Я падала сквозь это сверху вниз, и первое, что вернулось ко мне, - не страх, не имя, не память. Боль. Я снова обрела тело - и тело первым делом напомнило, что ему может быть больно. Я успела увидеть, как подо мной разворачивается то, что издали было похоже на россыпь упавших звезд, а вблизи оказалось городом: ярусы, мосты, реки света, текущие по эстакадам, машины-стрелы, прошивающие воздух цветными нитями. Красиво - той страшной красотой, какой бывает красив пожар, если смотреть издалека и не знать, чей это дом
А потом красота кончилась, потому что я долетела до низа...
Низ не был похож на верх. Низ был тем, что верх старательно прятал под собой
Я упала в гору хлама - в сваленные друг на друга мертвые экраны, мотки проводов, треснутые корпуса машин, чье назначение я не знала и знать не хотела. Сверху этот мир был обещанием, а снизу, там, куда упала я - мелким шрифтом под этим обещанием. Тем самым, который не читает никто и который один только и оказывается в конце концов правдой
Я лежала в этой свалке лицом вниз и не двигалась. Не потому что не могла. Потому что вокруг меня бесновался мир, и я не была готова в него встать
Звук - вот что было хуже всего. В Пустоте я разучилась слышать. Там был только плеск воды, которая не мокрая, да изредка собственный голос, которым я говорила сама с собой, чтобы не разучиться говорить вовсе. А здесь звук стоял стеной. Голоса, торг, лай, гул машин наверху, чья-то музыка, чья-то ругань, реклама, льющаяся с голограмм - все сразу! Без щелей, без пауз, в которые можно было бы вставить мысль. И все это - на языке, которого я не понимала! Слова бились о меня, как дождь о камень: много, часто и без всякого смысла...
Я лежала и думала одно:
Я слишком долго пробыла одна... отвыкла...
Тысячелетие тишины делает то же, что темнота с глазами - отучает выносить свет
И тогда в моей ладони что-то проступило
Я не сразу заметила. Подняла руку к лицу - а в ней, словно всегда там и была, лежала вещь. Маленькая, полупрозрачная, голубоватого свечения, с какой-то гравировкой по грани. "ID" - это слово пришло само, раньше понимания, будто кто-то вложил мне его в голову вместе с предметом в руку. Я еще не знала, что это и зачем, но уже знала, как оно называется
На грани горело число. И я, и сам этот предмет видели его одновременно: минус один. Кривое, неровное, мерцающее, будто и само не уверенное, что имеет право там стоять
Я не поняла, что оно значит. А пока я просто держала его в руке и чувствовала, как мой правый глаз - тот, желтый, доставшийся мне на горе от человека в маске, - наливается теплым светом. Он узнавал. Что-то в этом мире откликалось ему...
Над свалкой проплыла голограмма - улыбающаяся девушка, чье лицо было слишком ровным, чтобы принадлежать живому. Она говорила что-то на своем сыплющемся языке, и слова текли поверх нее бессмысленной рябью
А потом город перестал быть шумом и стал речью
Не понемногу - разом. Рябь над голограммой дрогнула, поплыла - и сложилась в слова, которые я вдруг прочла невероятно легко: "КУПИ И БУДЬ СЧАСТЛИВ", - обещала мне девушка с мертвым лицом...
Так я узнала, что у меня, оказывается, есть дар: чужой мир сам открывается мне, как открывается замок тому, у кого правильный ключ, - даже если ключа этого ты в руки не брал и не знаешь, откуда он у тебя
Я встала. Хлам захрустел под ботинками - стеклом, пластиком, чьими-то выброшенными жизнями
Город теперь говорил со мной, и от этого было только хуже, потому что я начала понимать, что он говорит. Сверху, по эстакадам, неслись машины и обещали скорость. Вывески обещали роскошь, любовь, забвение - все, что обещают там, где люди несчастливы достаточно, чтобы это покупать. А вокруг меня, внизу, сидели те, кому ничего из этого не обещали вовсе
Они грелись у бочки с огнем - несколько человек, каких я раньше видела только сквозь стекло своих окон, а теперь могла бы тронуть рукой. Один - с рукой не из плоти, а из металла. Другой - с тонкой светящейся жилкой, вживленной в висок. Девушка с волосами цвета, которого не бывает у волос. Они посмотрели на меня - и отвернулись. Не враждебно. Просто я была не их заботой. В мире, где каждому хватает своей беды, чужая беда - это роскошь, на которую не у всех есть силы
И, странное дело, от этого мне стало легче. Меня не звали. Меня не ждали. Никто не знал моего имени. После того, где имя мое знал кто-то, кого знать не должен был никто - это безразличие толпы было почти лаской. Меня снова никто не искал. Я снова была просто зрителем. Только теперь - зрителем, который стоит внутри картины, а не подсматривает в щель ее рамы
Я пошла вглубь - туда, где громоздились горы мертвой техники и неон ложился на ржавчину, как краска на гной. Шла и пробовала на язык забытое: что это значит - быть среди живых. Чувствовать чужое тепло, не свое. Слышать дыхание, которое не считала. Знать, что если я сейчас споткнусь, кто-то, может быть, обернется
Неизвестное количество времени я смотрела на чужие жизни сквозь трещины, как смотрят кино, у которого нет ни начала, ни конца, ни звука, дотягивающегося до зрителя. И вот меня впустили в зал. Усадили в кресло. Включили звук - слишком громко, на пределе, так, что заложило уши. Но это был звук живого. И я, сама не зная зачем, улыбнулась
Впереди, согнувшись над очередной кучей хлама, сидела девушка в наушниках и копалась в спутанных проводах с тем сосредоточенным безразличием, с каким копаются в том, что делают каждый день и будут делать завтра. Светлые волосы, одна прядь - розовая. На плече - какой-то знак, выведенный собственной рукой
Я просто шла мимо
Но это, как оказалось, и был тот шаг, ради которого меня сюда уронили