Я полезла за страховым полисом, а из папки выпала квитанция из банкомата. Застряла между выписками из больницы и пенсионным удостоверением. Я не сразу поняла, что за бумажка – тонкая, цифры бледные. Поднесла к свету: снятие наличных, двести сорок тысяч рублей, дата – четвёртое сентября. Пятый день, как я была в больнице.
Села на стул. В голове зашумело, пришлось минуту посидеть, глаза прикрыть. В квартире было тихо. Только холодильник гудел на кухне да за окном шины шуршали по мокрому асфальту.
Их не было. Ни Максима, ни Оксаны. В прихожей стояли две пары тапок – мужские, с продавленной стелькой, и женские, розовые, с катышками. Больше никаких следов.
Набрала сына. Длинные гудки, потом сброс. Набрала ещё раз – то же самое. Налила себе воды из графина, отпила и стала вспоминать.
Три месяца назад Максим позвонил: они съезжают со съёмной квартиры. Хозяин поднял плату, Оксана нервничала, своё жильё не светило.
'Мам, мы к тебе переедем. Будем помогать, ты же сама говорила – самочувствие неважное. И нам польза, и тебе спокойнее.'
Я обрадовалась, честно. Одна в трёхкомнатной, день за днём одно и то же, тишина аж в ушах звенит. Думала – вместе веселее, да и помощь не помешает.
Квартира моя. От родителей ещё досталась, а тем – от завода, где отец тридцать семь лет начальником цеха проработал.
Стены толстые, потолки высокие, паркет дубовый, циклёванный раза четыре за всю жизнь.
Приехали они в субботу. Оксана с порога давай всё переставлять. 'Ниночка Сергеевна, этот шкаф лучше к окну, свет будет правильный, и зеркало сюда.' Я согласилась.
Молодая, энергичная – пусть обустраивает.
Первые недели всё было нормально. Оксана работала в турфирме – продавала путёвки, сидела на телефоне. Максим – менеджер по снабжению в строительной компании. У него вечно звонил мобильный, когда он был дома. Максим ходил по комнате и гудел в трубку: 'Бетон не отгрузили, плиты не те, объект встанет, ты понимаешь?' Я не встревала. У каждого своя работа.
Помощь от них была странная. Максим три часа вешал полку в коридоре – сверлил, ронял дюбеля, ворчал. Повесил криво, но я сказала 'спасибо'. Оксана готовила – себе и Максиму диетическое, на пару, брокколи, индейку. Мне предлагала, но я отказывалась.
Я к к такому не привыкла, мне бы супцу попроще да каши. Оксана обижалась: 'Я стараюсь, Нина Сергеевна, а вы даже не пробуете.' Я отвечала, что ценю, но привыкла к своей еде. Кончилось тем, что я себе варила сама, а они сами. На общей кухне, в разные часы.
Деньги на хозяйство я давала сразу, как они въехали. По десять тысяч в неделю – на продукты, бытовую химию, на мелочи.
Оксана аккуратно складывала купюры в кошелёк и говорила: 'Спасибо, Нина Сергеевна, мы экономно.'
Но я видела чеки из супермаркета: дорогой сыр, маслины, балык, импортные моющие средства с дозаторами. Не мои это траты. Я пенсионерка, инженер, деньги считать умею.
Максим иногда садился рядом, клал руку на мою и говорил: 'Мам, ты только не переживай. Мы рядом, всё наладится. Накопим на первый взнос, уедем в свою квартиру, а пока потерпи.'
Я гладила его по голове, как в детстве, и думала: 'Когда ж вы накопите, если себе балык покупаете?' Но вслух не говорила. Сын всё-таки. Единственный. От первого и единственного брака. Отец его, мой муж, ушёл из семьи, когда Максиму было двенадцать.
Уехал в другой город и не появлялся больше. Я тянула одна: работала, подрабатывала чертежами на заказ, ночами сидела. Вырастила, выучила. Максим окончил техникум, потом институт.
И вот он вернулся. С женой. Помогать.
За день до того, как мне стало плохо и меня увезли на скорой, я дала Максиму свою банковскую карту. Надо было оплатить счета за электричество и купить продуктов на неделю. На карте лежало около четырёхсот тысяч – основные мои накопления.
Кое-что ещё держала наличными. Откладывала много лет с пенсии и случайных заработков. Не на чёрный день – нет, что вы. На сиделку. Я понимала: годы берут своё, однажды могу не справиться с бытом, а в дом престарелых не хочу.
Вот и копила, чтобы нанять человека, если станет совсем тяжело. Карту хранила в ящике комода, в конверте с пин-кодом. По-стариковски, да. Но кому она нужна, кроме меня? Сыну я верила.
В ту субботу с утра мне резко стало плохо. Сын вызвал врачей, суетился, руки тряслись. Помню его испуганное лицо, когда меня увозили. 'Мама, мамочка, ты держись, я позвоню, я приеду.' Оксану не видела – она уже убежала в свою турфирму.
Меня отвезли в больницу. Тринадцать дней обследований, наблюдения. Максим навещал дважды. Первый раз принёс передачу – яблоки, кефир, носки. Посидел пять минут, сказал, на работе завал, поставщики подводят.
Второй раз забежал накануне выписки, спросил, когда забирать. Я назвала дату. Он кивнул и ушёл. Про карту я не вспоминала. Честно говоря, вообще о деньгах не думала – силы бы восстановить.
Выписали меня в четверг, в три часа дня. Позвонила Максиму на мобильный – длинные гудки. Позвонила на домашний – никто не взял. Пришлось такси вызывать. Вызвала такси — в сумке нашлась мелочь, как раз до дома хватит.
Ехала и думала – наверное, задерживаются на работе, сейчас приедут, встретят. Но дома никого не оказалось. Только тапки в прихожей.
Увидев квитанцию о снятии, я села за стол, положила руки на скатерть и попробовала дышать ровно. Врач сказал – никаких волнений. А как тут не волноваться, когда родной сын взял деньги, пока я в больнице лежала?
На следующий день я снова набрала Максима. На этот раз он ответил. Голос сонный, недовольный.
– Мам, ну чего ты? Мы на отдыхе, в Египте. Ты нас разбудила.
– Максим, – тихо сказала я. – Где мои деньги?
Пауза. Потом он заговорил быстро, оправдываясь:
– Мам, ну ты понимаешь… Оксане выпал горящий тур, отказной, супервыгодный, мы не могли упустить. Деньги с твоей карты взяли временно. Я же знал, что ты всё равно не тратишь, лежат без дела. А нам позарез нужно было – я очень устал, Оксана вся на нервах. Мы вернём, честное слово. Через месяц премия, я всё отдам до копейки.
– Ты взял без разрешения мои деньги, – сказала я медленно. – Взял без спроса, пока я в больнице лежала, и улетел отдыхать. А меня выписали одну, в пустую квартиру. Ты обещал помогать.
– Мам, не начинай! Помогать – это не значит сидеть с тобой круглосуточно. Мы имеем право на отдых. Ты что, против, чтобы сын отдохнул? Мы вернём, сказал же.
В трубке послышался голос Оксаны, приглушённый, но я разобрала: 'Максим, не оправдывайся, она всё равно не оценит. Скажи, что по приезду разберёмся.'
Меня передёрнуло. Эта женщина держала дистанцию, вежливо, но твёрдо. Я тогда думала – воспитание. Теперь понимаю – расчёт.
– Максим, – сказала я. – Когда вы возвращаетесь?
– Через десять дней.
– Хорошо. По приезду заберите свои вещи. Они будут стоять на лестничной клетке.
Я нажала отбой. Сказать легче, чем сделать. Вещей накопилось порядком. Оксана привезла три чемодана одежды, коробку с косметикой, фен на подставке, набор кастрюль с керамическим покрытием.
Максим – гантели, стопку журналов по строительству, ноутбук, пару костюмов в чехлах. Всё это занимало половину кладовки и часть моей спальни.
Я начала в субботу утром. Собрала Оксанины платья, аккуратно сложила в её же чемодан. Косметику смахнула в пакет – все эти баночки, тюбики, пузырьки. Попутно перечитала этикетки. Тысячные траты, а мне на суп деньги считали. Фен убрала в коробку. Кастрюли завернула в газету, сложила в пакет.
С вещами Максима было тяжелее. Вытащила его гантели – по десять килограммов каждая, – перекатила к двери. Потом костюмы, рубашки, галстуки.
К полудню я выдохлась. Давление напомнило о себе, пришлось сесть, выпить воды, отдышаться. Позвонила соседке – Клавдии Петровне с четвёртого этажа, мы дружили ещё с тех пор, как вместе на заводе работали. Она спустилась, ахнула, но спорить не стала.
– Помоги вынести на площадку, – попросила я. – Сама не дотащу.
Вдвоём мы перетаскали чемоданы, коробки и пакеты на лестничную клетку. Я сложила всё аккуратно у стены, чтобы не мешало проходу. Сверху положила записку: 'Ваши вещи. Ключи не подходят, замок сменён'.
Потом вызвала мастера. Молодой парень в спецовке приехал через час, заменил личинку замка. Протянул два новых ключа и чек на четыре тысячи. Я расплатилась наличными, которые хранила отдельно от карты, – заначка.
Когда мастер ушёл, я села на кухне, вскипятила чайник, заварила ромашку. На душе было спокойно. Я сделала то, что должна была сделать.
Вечером позвонила Максиму.
– Максим, я выставила ваши вещи за дверь и поменяла замки. Когда вернётесь, можете их забрать. В квартиру вы больше не войдёте.
Трубка замолчала. Потом сын заговорил уже другим тоном – не сонным, а злым:
– Мам, ты что, серьёзно? Какое право ты имеешь? Ты не можешь так поступить! Мы ради тебя переехали, мы помогали, мы…
– Что ты помог? – перебила я. – Полку криво повесил. Деньги мои без спроса взял. Бросил мать одну, когда я еле на ногах стояла. Какая это помощь, Максим? Это называется потребительское отношение.
Он задышал тяжело, и я услышала, как Оксана выхватила трубку:
– Нина Сергеевна, вы не имеете права выгонять нас без предупреждения. Мы будем жаловаться участковому!
– Жалуйтесь, – сказала я ровно. – Заодно расскажите, как сняли с моей карты деньги, пока я в больнице лежала. Думаю, полиции будет интересно.
Оксана затихла. Максим снова взял трубку, голос стал тише:
– Мам, мы вернём, честное слово. Дай нам месяц. Ну хочешь, я расписку напишу?
– Не надо расписок, – ответила я. – Деньги вы не вернёте, я знаю. И не в деньгах даже дело. Ты предал меня, сын. В такой момент думал только о себе. Такому человеку я дверь не открою. Всё, разговор окончен.
Я положила трубку и отключила телефон. На душе было горько, но чисто – будто мусор вынесла.
Следующие дни я посвятила обустройству новой жизни.
О частной сиделке я узнала от Клавдии Петровны. У неё была знакомая, Татьяна, которая раньше ухаживала за её свекровью, – когда та совсем слегла, до последнего дня. Женщина без медицинского образования, но опытная, ответственная, руки золотые. Клавдия дала телефон.
Татьяна пришла в понедельник. Высокая, худощавая. Одета просто – джинсы, водолазка, чистая обувь. Мы сели на кухне, я предложила чай.
– Мне нужно, чтобы вы приходили пять дней в неделю, – сказала я. – Часа на три-четыре. Убирать, готовить обед на два дня, помогать с покупками, возможно, сопровождать в поликлинику. Сможете?
Татьяна кивнула:
– Смогу, Нина Сергеевна. Я с самыми разными ситуациями работала, а вы на ногах – это полегче.
Мы обсудили график, объём работы, что я люблю есть. Я показала, где что лежит, дала запасной ключ. Татьяна ушла, а я впервые за много дней выдохнула. Теперь у меня был план.
Сын с Оксаной вернулись через десять дней, как и обещали. Я видела из окна, как они поднимаются к подъезду – загорелые, с чемоданами. Через минуту раздался звонок в дверь. Я не подошла. Потом стук кулаком, голос Максима:
– Мам, открой! Хватит уже. Мы приехали. Открой, поговорим спокойно.
Я молча сидела в комнате и разгадывала кроссворд. Десять минут они звонили. Мой мобильный завибрировал. Я не взяла трубку. Через полчаса всё стихло.
На следующий день Максим позвонил снова. Я ответила – хватит прятаться.
– Мам, мы вещи забрали, уехали к Оксаниным родителям. Ты понимаешь, что ты наделала? Мы теперь в однушке впятером! И это всё из-за твоего упрямства.
– Нет, Максим. Это из-за того, что ты взял мои деньги без спроса и бросил меня одну, когда я еле на ногах стояла. Ты сделал выбор. Я сделала свой.
– Я твой сын! Нельзя выгонять сына на улицу из-за каких-то денег! – в его голосе звучала обида. Настоящая, детская. Он действительно не понимал.
– Можно, – сказала я. – Когда сын поступает так некрасиво – можно. Я тебя люблю, Максим. Но жить с тобой под одной крышей больше не смогу. И помогать тебе материально тоже не буду. Ты взрослый мужчина. Пора отвечать за себя.
Он помолчал. Потом произнёс глухо:
– Я не хотел ничего плохого. Я собирался вернуть. Ты просто не понимаешь, как нам тяжело. Оксана хочет ребёнка, нам нужно своё жильё, ипотека бешеная, а тут ты с этими накоплениями… Ты же всё равно не тратила.
– Эти накопления, – я выговаривала слова медленно, – были на сиделку для меня. На случай, если я не смогу сама себя обслуживать. Ты даже не спросил, планирую ли я их потратить. Ты просто решил, что тебе нужнее. Вот в этом всё и дело.
Он замолчал надолго. Слышала только его дыхание. Он не плохой, конечно. Обычный слабый мужик, не умеющий отвечать за поступки, придавленный жизнью и амбициями жены. Но жалеть я его перестала, как только увидела ту квитанцию.
– Прощай, Максим. Будешь готов говорить по-честному – позвони. А так – не трать время.
Я нажала отбой.
Татьяна приступила к работе со вторника. Сразу видно – человек опытный.
Сын звонил ещё раза два. Первый раз – просил взаймы пятьдесят тысяч на съёмную квартиру, потому что с Оксаниными родителями стало невмоготу. Я отказала.
Второй раз – сообщил, что они всё-таки нашли съёмную, в Подмосковье, и что Оксана ждёт ребёнка. Я поздравила сухо. Он попытался заговорить о возвращении денег: 'Мам, может, частями? По десять тысяч в месяц'.
Я ответила, что не жду возврата, но и помогать больше не стану. Пусть живут своим умом.
И знаете – я ни разу не пожалела. Ни когда ложилась спать в пустой. Ни когда оплачивала Татьяне неделю работы и видела, как она аккуратно пересчитывает купюры и убирает в старенький кошелёк.
Мои накопления серьёзно уменьшились, но я подсчитала – оставшегося хватит на полгода работы Татьяны. А дальше буду думать. Может, продам что-то из старых вещей – золото, сервизы.
На прошлой неделе Татьяна принесла рассаду герани – четыре горшочка. Мы вместе поставили их на подоконник. Я полила, она протёрла листья от пыли.
– Красиво, – сказала я. – Давно хотела цветы, да всё руки не доходили.
– Зацветут к весне, – ответила Татьяна. – Они живучие.
И я подумала – да, живучие.
Теперь у меня есть сиделка. На свои деньги. Человек, которого я наняла сама и который помогает по-настоящему, а не просто обещает.
А сын где-то в Подмосковье, ждёт ребёнка и, наверное, всё ещё считает, что я поступила жестоко. Пусть сам разбирается.
Вот я всё думаю: а можно было иначе? Простить, забыть, впустить обратно? Или каждый отвечает за свои поступки сам, даже если это твой ребёнок?