Эта история приключилась в самом конце восьмидесятых, когда воздух еще был наполнен ветром перемен, а люди искали покоя не в городах, а в дикой, первозданной глуши. Алексей и трое его друзей задумали сплав по сибирской реке, но не вниз, по ленивому течению, а вверх, преодолевая сопротивление воды на моторной лодке. Путь их лежал по руслу речушки, настолько глухой и удаленной от человеческого жилья, что, казалось, сама природа здесь жила по своим, давно забытым законам.
Двое из компании, заводилы Сергей и Димон, были тертыми калачами, не раз ходившими в такие походы. А вот Алексей и его лучший друг Ваня — здоровенный, угловатый парень с вечно удивленным взглядом голубых глаз — о суровых таежных путешествиях знали лишь понаслышке, представляя их скорее как романтическое приключение, нежели как испытание на прочность.
Около десяти дней они продирались сквозь речные завалы и гнус, пока, наконец, не добрались до места, которое на старой, истрепанной карте было обозначено едва заметной точкой. Это была заброшенная деревенька. От некогда живого поселения остался лишь огромный, почерневший от времени и непогоды дом-пятистенок с покосившимися пристройками. Он стоял на высоком, обрывистом берегу, гордо и мрачно взирая пустыми глазницами окон на реку. Сразу за ним стеной вставала глухая, непроходимая тайга, темная и молчаливая. У самой кромки воды, будто старушка, греющаяся на солнышке, стояла чуть покосившаяся банька — их будущее убежище. А на широкой лужайке перед домом, где решено было разбить лагерь, сиротливо лежали старые бревна. Местами их уже тронула трухлявая гниль, и было видно, что лежат они здесь давно, брошенные какой-то несложившейся хозяйственной затеей. Бывшие жители явно имели на них какие-то виды, да так и не воплотили задуманное в жизнь. Они все ушли, покинули этот дом, этот берег. Когда? Почему? Что заставило их сняться с насиженного места и кануть в неизвестность?
Эти вопросы пришли к Алексею и Ване потом, тяжелыми ночными мыслями. А пока же, вчетвером, удобно устроившись на тех самых замшелых бревнах, друзья держали военный совет. Поход давался новичкам тяжело. Алексей и Ваня, честно признавшись, что не рассчитали силы и идти дальше вверх по строптивой реке для них — сущая мука, предложили оставить их здесь, на этом месте. Решено было так и сделать: Сергей и Димон уйдут дальше, к верховьям, а через десять дней, спускаясь обратно, заберут их. Договорились, хлопнули по рукам, и наутро, наскоро попрощавшись, двое опытных товарищей скрылись за излучиной реки. Алексей и Ваня остались вдвоем в этой заброшенной, богом забытой деревеньке.
К вечеру первого дня одиночества они всё еще сидели у костра на лужайке. Языки пламени плясали, выхватывая из сгущавшихся сумерек то один, то другой предмет, отбрасывая причудливые, дергающиеся тени. А в сумерках угрюмые, тяжелые очертания мертвого дома разрослись, удвоились на фоне темнеющего, густо-синего неба. Казалось, само строение, впитавшее в себя за долгие годы тишину и пустоту, теперь оживало с наступлением ночи. Сразу пропала всякая охота идти к этому дому за дровами для костра. Дом притих, сделался таинственным и в разгоряченном воображении незадачливых путешественников словно стал обитаемым. Чудилось, что из его черных глазниц за ними кто-то наблюдает. Но в этом мимолетном, липком страхе они, конечно же, друг другу тогда не признались, списав всё на усталость и непривычную глухомань.
Для ночлега выбрали старую баньку. Она была маленькой, но крепкой, внутри пахло сухим березовым листом и пеплом. Там, в тесноте, было даже уютно и как-то безопасно. Но завтракать на следующее утро они поднялись наверх, на лужайку, к прогоревшему костру. День пошел своим чередом, в мелких заботах о дровах, воде и нехитрой еде. Но он подходил к концу, и вместе с закатом на них снова, сначала медленно и неумолимо, а потом всё быстрее и стремительнее, стала наваливаться темнота. Она, словно живое существо, забиралась сначала в дальние углы лужайки, затем окутывала дом, выползая из-под его фундамента, а потом уже по-хозяйски, безраздельно завладевала всей поляной.
К вечеру Ваня, всегда разговорчивый и шумный, стал совсем молчаливым. На его широком, простодушном лице застыло непонятное выражение тревоги. А с наступлением темноты он и вовсе забрался на скрипучие нары в их скромном убежище, укрылся с головой видавшим виды одеялом и не спускался оттуда до самого рассвета. Алексей, оставшись один у догорающего уголька костра, вспоминал прошедший день и вдруг почувствовал, как его самого изнутри заполняет какая-то щемящая, непонятная тоска. А может, это была смутная, неосознанная тревога? Днем он пробовал сходить в сосновый лес, что манил к себе золотистым, прогретым солнцем светом и, наверняка, рассыпанными под мшистыми кочками грибами. Он прошел по мягкому ковру хвои совсем немного, как вдруг необъяснимое, острое желание вернуться буквально толкнуло его в спину. Захотелось немедленно, сию же секунду, снова оказаться на лужайке, на открытом, освещенном месте. Лес больше не тянул, не манил. Он казался чужим и недружелюбным.
Так же прошел и второй день. Ваня сделался совсем угрюмым и замкнутым. Он почти всё время молча проводил у реки с удочкой, но Алексею казалось, что за поплавком друг не следит. Ваня то и дело искоса, словно исподтишка, поглядывал на него, изучая его лицо и поведение, будто пытался найти там ответ на какой-то мучивший его вопрос. Признаться, Алексею и самому было не по себе. Он никак не мог оценить своего внутреннего состояния, поймать за хвост и сформулировать то сосущее чувство, что поселилось под ложечкой и не отпускало.
На третий день, желая встряхнуться, доказать что-то самому себе и разогнать наваждение, Алексей решительно собрался на охоту. Закинул легкую тульскую двустволку на плечо, глубоко вдохнул и бодро зашагал в сторону леса, который вставал плотной, почти черной стеной сразу же за заброшенным домом. Едва он углубился в чащу, как его тут же плотным, зудящим облаком окутали полчища противных комаров, нудно звеня над самым ухом. Лес был очень старый, дремучий, весь заваленный умершими, давно состарившимися от времени гигантами, рухнувшими наземь. Их скользкие, замшелые стволы и острые, растопыренные сучья цепляли его за руки, за одежду, хватали за ноги, словно не желали пускать в свою лесную, потаенную обитель. Буквально через сотню метров под ногами противно захлюпала, зачавкала ржавая вода. Сапоги с каждым шагом проваливались всё глубже, а во впадинках, оставляемых подошвами, с бульканьем пузырилась и крутилась черная, дурно пахнущая жижа. Начиналось болото. Оно растекалось во все стороны, окружая его, и от этого вековой лес казался совсем мертвым, будто навеки лишенным жизни. Тишина стояла неимоверная, давящая на перепонки. Только комары да мошкара назойливо липли на потное, разгоряченное лицо.
И вдруг он это почувствовал. Ясно, остро, до дрожи в коленях. Именно то, что сковывало его все эти дни необъяснимой тревогой, внезапно обрело форму. Алексей с ужасом осознал, что он здесь не один. За ним кто-то или что-то пристально, неотрывно наблюдает! Но откуда? Кто? Это было лишь острое, животное чувство, но сколько он ни вглядывался до рези в глазах в переплетения ветвей, в темные провалы между стволами, он никого и ничего вокруг не видел. Тишина стояла зловещая, и в этой тишине он спиной ощущал тяжелый, немигающий взгляд. Паника захлестнула его ледяной волной. Парень резко развернулся и, не помня себя, рванул обратно к поляне. Он летел, спотыкаясь о коряги, продираясь сквозь кусты, свалился в какую-то мокрую яму, чертыхнулся, наспех отряхивая налипшую черную грязь, и вскоре выскочил, тяжело дыша, прямо возле старого дома.
Сердце колотилось где-то в горле. Он быстро прошел мимо давно погасшего костерка, скатился вниз по скользкой тропинке к баньке и рывком открыл тяжелую дверь. В лицо пахнуло прохладой и пустотой. Вани нигде не было. Пусто, тихо. Не было его видно и на берегу реки. Выскочив наверх, Алексей стал со страхом, бешено вращая глазами, озираться по сторонам. Внутри всё сжалось в тугой ком от подступившего тошнотворного, животного чувства одиночества. Оно наплывало со всех сторон, делая ноги полностью ватными, непослушными, чужими. Ваня исчез, растворился в этом гиблом месте, словно его никогда и не было.
— Ва-аня-а-а! — заорал он во всю мощь легких так, что даже сам не понял, что именно он кричит. Это был даже не крик, а вой, полный ужаса. — Ва-анька-а-а!
И тут он услышал негромкий, какой-то сдавленный голос друга. Голос доносился откуда-то сверху, с неба. Алексей с огромным трудом разглядел его, запрокинув голову. Ваня сидел почти на самой макушке высокой, раскидистой березы, что росла на самом краю обрыва, изящно изгибаясь мощным стволом и нависая над рекой. Снизу его можно было принять за большое, нелепое гнездо какой-то неведомой птицы. Алексей, не чуя под собой ног от охватившего его облегчения и всё еще не прошедшего страха, быстро вскарабкался по шершавым ветвям туда же. Усевшись на толстый сук чуть ниже друга, он пару минут не мог вымолвить ни слова, лишь тяжело дышал, пытаясь унять дрожь в руках.
Ваня с испугом смотрел на него, виновато моргая и отводя в сторону покрасневшие глаза.
— Ты чего? — едва выдавил Алексей, переводя дыхание.
И тут всё выяснилось. Оказалось, что все эти дни Ваня находился в таком же подавленном и тревожном состоянии, потому что ощущал себя на поляне до жути неуютно. Но самое главное он понял только тогда, когда Алексей ушел в лес на охоту. Как только фигура друга скрылась за черными стволами, Ваня явственно, каждой клеточкой тела, почувствовал, что за ними, за обоими, кто-то наблюдает. Пристально, оценивающе и неотрывно. Он, сидя на берегу с удочкой, внезапно ощутил на своем затылке такой тяжелый, пронизывающий взгляд, будто к нему прикоснулись ледяной рукой. Этот дикий, нечеловеческий ужас и заставил его бросить удочку и опрометью кинуться к дереву. Лишь взобравшись на эту высоту, укрывшись в шуршащей на ветру листве, он смог почувствовать иллюзию безопасности, отгородиться от того, что происходило внизу.
Тогда и Алексей, внутренне похолодев еще больше, поделился своими ощущениями в лесу. Он рассказал про липкий ужас и про невидимый, но явный взгляд в спину. Детали их переживаний совпали почти полностью, слово в слово. Ваня побледнел так, что его лицо стало белее березовой коры. Руки его судорожно сжали тонкие ветки, служившие ему единственной опорой на головокружительной высоте.
Так и просидели два друга на дереве до самого вечера, как пара испуганных птиц. Слезли на землю они лишь тогда, когда густые синие сумерки окончательно сгустились и видимость упала до нескольких метров. Не разжигая костра, боясь привлечь к себе внимание, они быстро, почти на ощупь, прошли в баньку, наглухо закрыли за собой дверь, подперев ее изнутри тяжелым чурбаком, и до самого рассвета не сомкнули глаз, вздрагивая от каждого шороха.
Утром они долго не вставали с жестких нар. О вчерашнем случае не говорили ни слова, словно заключив молчаливый пакт не вспоминать этот сковывающий волю страх. Но когда серый, тусклый рассвет разогнал ночные тени и они, набравшись храбрости, выбрались на лужайку, чтобы сварить чай у костра, вдруг оба, не сговариваясь, подняли глаза друг на друга. В глазах у каждого плескался тот же самый, первобытный ужас. Это снова начиналось. Они опять, каждой клеточкой своего существа, начинали чувствовать давящее, тошнотворное ощущение чужого, недоброго присутствия. Это был не человек, не зверь. Это было нечто, не имевшее названия и формы.
Не сговариваясь, словно по команде, друзья схватили ружья, забыв кружки и закипающий на костре чайник, и быстро побежали к спасительной березе. На ней, в шелесте зеленой листвы, они и провели остаток этого бесконечно долгого дня. Там, наверху, в колышущейся на ветру кроне, у них и родился этот простой и ясный план — завтра же, на рассвете, немедленно уходить из этих проклятых мест. Ребята больше не могли выдерживать эту изощренную пытку страхом. Он сковывал их волю, превращал оцепеневшие от ужаса фигуры в подобия соляных столбов. Они проклинали тот день и час, когда решили сунуться в эту гиблую таежную глушь. Шумные, многолюдные городские улицы, наполненные жизнью и суетой, казались им теперь какой-то нереальной, фантастической мечтой, несбыточным раем.
Утром следующего дня, едва забрезжил серый свет, они лихорадочно, в невероятной спешке собрали только самое необходимое. Схватили документы, оружие, захватили немного еды и буквально рванули прочь с этого гиблого места. Подальше от мертвого дома, от болота, от этого пронизывающего насквозь чужого взгляда. В баньке, в спешке и панике, остались лежать брошенными палатка, два теплых спальника, закопченные котелки, основная часть продуктов... И записка, наспех нацарапанная огрызком химического карандаша на клочке бумаги. В ней они сообщали своим друзьям, что решили уехать домой, не в силах больше ждать. Дверь они плотно приткнули снаружи тяжелой, крепкой палкой и, не оглядываясь, устремились вниз по течению реки.
Через неделю, натерпевшиеся ужасов, измотанные до предела, исхудавшие и молчаливые, друзья были уже в городе. Когда они ступили на шумную, людную улицу, полную машин и прохожих, им показалось, что это самое прекрасное место на земле. А через две недели, уже немного пришедшие в себя, но всё еще избегавшие расспросов, они встретились со своими товарищами, Сергеем и Димоном, которые оставили их в той заброшенной деревне. Вид у вернувшихся был мрачный и озадаченный. Выслушав сбивчивый, полный недоговорок рассказ Алексея и Вани, друзья угрюмо переглянулись и поведали им следующее.
Когда они спустя десять дней, как и договаривались, вернулись в ту самую деревню, на месте стоянки царила звенящая, мертвая тишина. Никого не было. Сначала они страшно разозлились на ребят за то, что те не дождались и ушли, бросив вещи. Но уже через минуту их злость сменилась глухим недоумением. Что же все-таки здесь случилось? Куда подевались друзья? Картина, представшая перед ними, была странной и тревожной. Дверь в баню оказалась настежь распахнутой, та самая тяжелая палка была отброшена далеко в сторону. В воде, у самого илистого берега, лежал смятый, сплющенный котелок. Войдя внутрь, они замерли в шоке. Банька представляла собой картину дикого разгрома. Повсюду, по всему полу, была рассыпана вермишель, крупа, перемешанная с землей и щепой. Два спальных мешка были разорваны в клочья, будто их терзал огромный дикий зверь, пух и обрывки ткани летали повсюду. И самое необъяснимое и пугающее — содержимое двадцатилитровой канистры с бензином для лодочного мотора было полностью вылито на пол, до последней капли, пропитав всё вокруг едким запахом. Сама же канистра, из толстого металла, была разорвана и измята так, будто по ней прошлись кувалдой.
Ничего не понимая, находясь в сильном смятении, Сергей и Димон спешно собрали всё уцелевшее, погрузили в лодку и уплыли прочь из этого места, стараясь не оглядываться на черный дом на холме. Оставленную Алексеем и Ваней записку они так и не нашли.
Больше бывать в тех глухих краях никому из них не доводилось. Да и желания такого, сколько они жили, больше не возникало. В памяти остался лишь ужас, липкий, панический, животный ужас, испытанный впервые в жизни. А кто или что это было, что так нагоняло на них этот нечеловеческий страх? Они до сих пор не знают. И, наверное, никогда уже не узнают. Но испытывать такое вторично, вновь переступать порог того незримого кошмара, у них не было уже никакого желания. Это осталось их общей тайной, темным пятном в воспоминаниях, о котором они предпочитали никогда не говорить.