Окончание записок протоиерея Александра Ивановича Розанова
Мужики пришли в Николаевское на площадь, к церкви. Тотчас их окружили конные жандармы и казаки. Большим кругом, в несколько рядов, стали солдаты; за ними, тоже в несколько рядов, понятые. Офицеры скомандовали солдатам зарядить ружья и, на глазах крестьян, те зарядили.
Николаевское стоит на большой дороге, народу едет множество, - проезда не стало, и всё это сдвинулось. Набежало баб, ребятишек... Народа было тысячи. Губернатору (здесь Матвей Львович Кожевников) сказали, что его хотят убить, хотя об этом никто и не думал. Поэтому он торжественно, под конвоем в два ряда солдат с ружьями на плечо, сопутствуемый всем штатом чиновников, вышел к крестьянам.
Губернатор прочел распоряжение о выселении и список главных бунтовщиков. Из всех крестьян повиновались только старосты: села Николаевского Степан Толстов, села Михайловского Семён Терентьев, села Александровского Хрисанф Николаев, села Мариинского Арсений Григорьев и Константиновского Савва Иванов. Старосты стояли возле губернатора.
Губернатор спросил крестьян: Кто из вас Иван Петров? (записанный первым в списке бунтовщиков) Выходи! Те, кои значились в списке, мгновенно были втиснуты в средину, а мужики сцепились, под плечо, рука с рукою, и составили непроницаемую массу.
Губернатор спросил старост: Который Иван Петров? - те указали. Губернатор крикнул солдатам: - Взять его! Человек 10 бросились к нему, но мужики слились. Пришлось пробивать дорогу к Ивану Петрову прикладами, и били, конечно, где попало, ужасно!
Мы, как посторонние зрители, стояли на высоком крыльце церкви, шагах в шести. Наконец солдаты добрались до Ивана Петрова, и вцепились. Но в него вцепилось рук тридцать мужичьих и не дают. Солдаты рвут к себе, мужики к себе. Несчастного Ивана Петрова вытаскивают на головы к мужикам. Солдаты рвут за плечи, за руки, за волосы, за бороду, бьют кулаками и прикладами, бьют те, которые держат.
Иван Петров уже не помнит, что с ним делается, он весь избит и изорван, его ломают во все стороны и враги, и защитники, - он давно готов отдаться куда угодно, но в него вцепились десятки рук, и не пускают. Но, наконец, солдаты вытащили его через головы побитых защитников. В крови, избитого, изорванного, в лохмотьях, совсем обезображенного и едва живого, его подтащили к губернатору.
Нелишним сказать, что Иван Петров быль мужчина высокого роста, умный и красавец собой. Сейчас его распоясали, связали кушаком руки назад, усадили на телегу и, с вооруженным казаком, отправили в острог. Было приготовлено 48 подвод для арестуемых.
Принялись за Ивана Николаева. И опять та же самая история! Потом за Николая Анфамирова и та же история. Избиты и искалечены все до невозможности. Каждого выдернутого связывали и с вооруженным казаком отправляли тотчас, прежде чем примутся калечить другого.
Предосторожность, вооруженный казак, была совершенно излишняя: на дороге отбивать арестанта было некому, питомцы были все в Николаевском, а сам арестант был не в силах не только бежать, но и, просто, сидеть, как следует. Каждого, скорее, нужно было провожать с фельдшером, чем с казаком.
И так повыдергали до последнего. Питомцы сдержали свою клятву: едва держась на ногах сами, не выдавали без борьбы до последнего, хотя хорошо могли уже видеть, что эта борьба не имела смысла и в самом начале, а к концу и тем более. И так главных бунтовщиков взяли, остались одни неглавные.
Но представьте, что это за люди - оставшиеся! Это толпа мужиков, человек около 500, осунувшаяся, полоумная, оборванная, вся в крови и в каком-то опьянении и недоумевающая, что с ней было сейчас, и что будет дальше!
В стороне стоит другая, такая же толпа, человек в 50, тоже оборванная, растрёпанная, в крови, но бодрая и охорашивающаяся, - это доблестные воины, завоевавшие 48 бунтовщиков. Как только увезли последнего из главных бунтовщиков, губернатор крикнул: - В церковь, к молебну! Мужики встрепенулись. Никто не догадался сказать мужикам до этого, что будет значить этот молебен, они подумали, что их заставят теперь принимать присягу на государственных крестьян.
На слова губернатора они не двинулись с места. Солдаты погнали их прикладами. Да, солдаты прикладами вогнали крестьян в церковь молиться Богу! И кого вогнали? Обезображенную, изуродованную, оборванную, всю в крови и обессмысленную толпу и... молиться Богу!
Хорошо это было сделано или нет, рассуждать не моего ума дело, но смотреть на все это было больно.
Представьте себе ту картину, когда гонят стадо овец в воду: передние не идут, упираются, падают, а задних бьют и напирают на них. Мужики рванутся в сторону, но им тотчас загородят дорогу и погонят назад; рванутся в другую, их погонят и оттуда, и все это кулаками по рылу и прикладами где попало! Кровь ручьями полилась снова! А сзади ребятишки визжат, бабы кричат, - зашумели и понятые!
Но, к счастью, понятых скоро уняли. Бабы не выдержали и принялись работать: кто кирпичом, кто поленом, кто, чем попало, - все полетало в чиновников и солдат. Исправнику Муратову досталось больше всех: осколком кирпича его сшибли с ног и до крови прошибли голову. Вокруг губернатора и других была большая куча солдат. Крестьян совсем измяли. Наконец обхватили крепким кольцом из солдат и вдвинули в церковь.
Как только священник подошел к аналою, чтоб служить молебен, все - и мужики и бабы закричали: - Убейте всех нас здесь, а присягать не будем, - и упали все на землю. Долго пришлось священнику ходить между лежавшими и говорить им, что это не присяга, что это молебен перед выбором добросовестных и старост, что льготные питомские годы прошли уже давно и что они, хотят ли или не хотят, а государственными крестьянами быть должны.
Губернатор глядел и молчал. Мужики встали. В 2-3 минуты отслужен был молебен; губернатор и чиновники подошли к кресту, но мужики стоят. Немало опять пришлось говорить с ними священнику. Наконец один подходит, с выражением отчаянной решимости, крестится и говорит: - Ну, что моей душе ни будет, я подойду. За ним подошли и остальные. Как только подошли, все подступили к священнику:
- Батюшка! Заступись хоть ты за нас! Нас теперь забьют!
- Братцы! За что же вас станут бить? Вот вас били, когда вы не слушались; теперь, когда вы будете слушаться, вас никто не тронет, я вам порукой.
- Нет, теперь нас забьют.
Священник подходит к губернатору и говорит: - Ваше превосходительство! Уверьте их, что вы не тронете их.
Губернатор подходит к местной (в иконостасе) иконе Спасителя и говорит: - Вот вам икона святая порукой, что я не трону вас!
Губернатор немного поговорил с крестьянами и ушел, за ним ушли чиновники и солдаты; священник пошел в алтарь снять облачение, но народ не выходил. Как только священник вышел из алтаря на амвон, чтоб идти домой, весь народ подступил к нему и завопил:
- Зачем ты пустил губернатора в церковь? Ты запер бы церковь, да и ушёл; тебе губернатор не начальник, твой начальник архиерей.
- Что же, вас повезли в острог, а мне впереди вас ехать?
- Твой начальник архиерей; губернатор тебе ничего не может сделать! Подай нам золотые грамоты нашей матушки Марьи Федоровны (здесь императрицы Марии Федоровны), они лежали в церкви на престоле, ты их господам продал!
- Да вы видели их? Говорите: кто видел золотые грамоты Марьи Фёдоровны на престоле? В алтарь вы все ходите?
- Видал - не видал, это все равно, - они там были.
- Нет, не все равно!
Но дальше говорить и доказывать не дали: поднялся крик, бабы заголосили, все кричали, махали руками, дошли до неистовства! Кажется, все перекипавшее зло хотели выместить на священнике. Но бабы... ох, бабы-бабы! Совсем, было, разорвали. Одна баба, стоявшая впереди с ребенком на руках, глядит на него, тычет рукой в глаза священнику и голосит: - Батюшка, Ванюшка! Погубил тебя пес-от, погубил, голубчик мой, погубил!
Уж нечего греха таить: детушки задали батюшке встряску! Измени он, хоть на волос, своему хладнокровию, или уйди в алтарь, только б ему не жить. Лежать бы ему, праведному Захарию, между церковью и алтарем. Чудом каким-то спасся он, что его не разорвали.
Но он стоял так, как будто дело шло не о нем, как будто он был совсем посторонним зрителем. Хотя в душе у него совсем не так было покойно, хотя он каждое мгновение ждал, что вот-вот кто-нибудь хватит. Все неистовствовали, а их было около 2000 человек! Но, однако же, никто не тронул пальцем; наконец, мало-помалу, успокоились и ушли.
На другой день, по взятии, так называемых, главных бунтовщиков, должны были быть взяты в острог их семейства. Семейным дозволено было, в ночь, продать все свое имущество, кроме домов. Вот тут-то "кумоньки" и явились на помощь. Иной голосит: Ма-туш-ки-ку-муш-ки! Ведь у тебя все пойдет за бесценок, все так-пропадет, давай я все продам исподволь и вышлю тебе деньги, куда напишешь, а сам, смотришь - натер глаза луком.
Некоторые успели кое-что за бесценок продать, а другие все оставили "кумонькам". Но у этих "кумоньков" так все и пропало. Некоторые "кумоньки" захватили дома по два и по три. Можно б указать, кто глаза натирал луком, чтоб вызвать слезы, и тех, кои, несмотря на многие письма сосланных, не выслали им ни гроша; но Господь суди их, а не я!
Все, что ни делалось с несчастными, по самому рождению, питомцами, и доброго, и худого, все служило к вреду их. За возмутительное письмо, присланное из Петербурга Кузьмой Алексеевым, определено было прогнать его сквозь строй. Наказать велено было на месте жительства, чтоб крестьяне знали, что наказывают за ложные, возмутительные письма. Из острога его привезли в селение Николаевское.
Исправляющему должность управляющего, А. В. Марковскому, и офицеру, командовавшему солдатами, не хотелось срамить несчастного мужика, и они нашли лучшим наказать его позади селения. При этом офицер шепнул солдатам, чтобы били легче. Как только Кузьму провели один раз, мужики и заорали:
- Вот видите, братцы, как нас обманывают! Если б наказывать-то в самом деле велел царь, то не стали бы прятать по гумнам (место это было позади гумен), а наказывали бы на площади. А то они боятся, как бы кто не проехал да не донёс царю, что питомца наказывали. Да и бить-то стали бы не так. Офицер Кузьме не брат, ему нечего жалеть его.
Офицер испугался, да и крикнул солдатам: - Ну-ка, ребята, проберите хорошенько! Действительно, после этого и пробрали! Кузьма был наказан так, как, вероятно, немногих наказывают.
Вскоре по взятии главных бунтовщиков, Ремлинген (здесь управляющий Мариинской колонии), после кратковременной болезни, помер. Приехал пастор, совершил обряд погребения в его квартире; заколотили гроб и отвезли на кладбище. И скорая смерть, и то, что заколотили гроб, - произвели много толков. Одни говорили, что он принял яда, боясь, чтоб царь не повесил его за питомцев, другие же, - что гроб забит пустой, а сам он бежал.
Только первое выселение, после побоища, было насильственное: остальные выселились по доброй воле. Местное начальство все силы употребляло, чтоб остановить крестьян, но они не хотели и слушать. Не слушали и никаких приказаний. Остаться пожелали очень немногие. Некоторые, проезжая мимо дома священника, заходили к нему проститься и, после его убеждений, возвращались назад. Но, по выезде из Саратова возвращаться уже не дозволялось.
В Саратове составлены были окончательные списки и назначены пункты переселений. Из 260 питомцев выехало 195. Происходили раздирающие душу сцены, когда расставались родители с выданными в замужество дочерьми, прощаясь навеки! Сколько вопля, сколько плача, сколько потрясающих душу рыданий!
Тяжело было смотреть, особенно, когда хорошо знаешь, что все это народ добрый, честный, простой и приведенный лишь в заблуждение. Все они расселены были по Тобольской, Пермской и, преимущественно, Вятской губерниям, но так, что не поселено было вместе и двух семейств.
Опустевшие дома были розданы "товарищам" и "малолеткам". А так как "товарищей" и "малолетков" было больше, чем домов, то бездомных причислили к обществу саратовских мещан. Всем водворенным выдали пособия 20 р. безвозвратно и 20 р. с возвратом. Одни брали по 20, другие по 40 р. Но с бравших по 40 рублей, - 20 не взыскивали, так они и остались за ними.
Им дали 12-летнюю льготу от повинностей. Люди, работавшее прежде на хозяев из-под палки, а потом ходившие по работникам и кучерам, теперь стали "хозяевами". Пока пользовались "льготными" годами, хозяйство еще шло, но когда эти года миновали, то, по крайней мере, на половину, "хозяева" эти оказались очень плохими. Все, что казалось им лишним, а лишним казалось им все, кроме избы, они тотчас стали продавать на уплату податей и жечь все без милосердия.
В первый год продаст конюшню, во второй амбар, в третий заборы, сени. Некоторые остались с одной единственной избой. Недостанет хлеба - уедут к кувыкским крестьянам. Те на свою руку никогда не клали охулки: даст муки и пшена рубля на три, да и возьмет круг (в 6 десятин) земли.
Скоро стали продавать и все хозяйство - дом, землю, лишь бы жить, как "птица небесная". И уже посторонний крестьянин покупал дом со всеми постройками (а некоторые уберегли почти все постройки) навсегда, и землю, на 12 лет, за 100 и много-много за 150 р., тогда как один дом стоил 400-500 р.
В настоящее время (1870-е) такие плохие хозяева все повывелись: из питомцев остались только хорошие. Нельзя не сказать к чести бывших питомцев, что между ними есть очень хорошие "хозяева", засевающие 100 десятин и имеющих лошадей штук по 15-18.
Другие публикации:
- Даже в богатом крестьянском доме не было половины того, что было дано питомцам (Из записок протоиерея А. И. Розанова)
- Тут-то и началась"горькая доля" питомцам, всегда работавшим слегка (Из записок протоиерея А. И. Розанова)
- Спустя месяц по приходе солдат, приехала следственная комиссия (Из записок протоиерея А. И. Розанова)